Пролей со мной поток, о Мельпомена, слезный... Расинов я теятр явил, о россы, вам; Богиня, а тебе поставил пышный храм; В небытие теперь сей храм перенесется...
(Ломоносов, Сумароков, Тредиаковский, с. 168); Кто род, и сан, и жизнь свою Старался тем единым славить, Чтоб ближнему благотрворить, Потомству храм наук оставить...
(Державин, с. 39); Взгляните ж на него. - Он в бане! Се роскоши и вкуса храм\ (Державин, с. 298). Процесс расширения значения церковных слов за счет появления новых лексико-семантических вариантов, никак не связанных с церковной
тематикой, охватил в XIX веке и слова, которые в древнерусский период и в XVIII веке характеризовались узостью семантики, отсутствием многозначности. В основном этим изменениям подверглись заимствования, поскольку русские образования в большинстве своем первоначально функционировали как наименования нейтральных бытовых предметов и приобретали церковный смысл значительно позлее своего возникновения. Сохраняя и прежний нецерковный и новый церковный смыслы, данные лексемы в древнерусский период обладали сложной семантикой, подобный семантический объем характеризует их и в XVIII веке. Заимствования же изначально были призваны обслуживать сферу религии, они проникали на русскую почву как терминологические обозначения культовых предметов, духовных санов, зданий для богослужения и т.д. Именно терминологич-ность являлась основной их характеристикой в древнерусский период, и это мешало расширению их семантики. В XVIII - XIX веках в русле общеязыкового процесса расширения семантики лексических единиц создались условия для появления новых, построенных на ассоциативном переносе значений и у прежних церковных терминов. Как правило, подобный перенос сопровождался переходом слова в разряд абстрактных существительных. Появляющиеся значения в большинстве своем являлись фразеологически связанными, и эта связанность, как правило, не преодолевалась.
Наиболее полно расширение семантики церковных слов за счет новых семантических вариантов, основанных на ассоциативном переносе, отразилось в творчестве А.С. Пушкина, который по справедливости считается создателем современного русского литературного языка. Многие исследователи (В.В. Виноградов, Н.Г. Панин и др.) подчеркивают решающую роль Пушкина в определении соотношения русских и церковно-славянских элементов в составе литературного языка в новых условиях. И это соотношение держалось вплоть до 20-х годов XX столетия. Влияние церковно
славянского языка на поэта было достаточно сильным, но это не привело к наличию в его произведениях большого количества церковно-славянских лексем. Усиление роли той или иной речевой составляющей и количественный рост соответствующих слов или форм напрямую не связаны. К началу 20-х годов, наоборот, из языка пушкинских произведений исчезают многие церковнославянизмы. Одновременно с этим поэт сохраняет определенный объем церковно-славянской лексики и в частности церковную лексику, поскольку она была не просто дополнительным источником синонимии, но за этой лексикой стояли легко узнаваемые образы, традиции словоупотребления. Функционирование церковных слов с предметной семантикой в его произведениях было разнообразным. Указанные слова используются поэтом во всем семантическом объеме: это и традиционные лексико-семантические варианты с церковным смыслом и, что особенно ценно, переносные, в большинстве своем фразеологически связанные значения. Употребление первых не было осложнено экспрессивной коннотацией:
В деревне, помнится, с мирянами простыми, Священник пожилой и с кудрями седыми, В миру с соседями, в чести, довольстве жил... (Пушкин, т. I, с. 19); Во храм ли вышнего с толпой он молча входит, Там умножает лишь тоску души своей. При пышном торжестве старинных алтарей, При гласе пастыря, при сладком хоров пенье... (Пушкин, т. I, с. 155). Традиция использования церковных слов для обозначения нецерковных реалий, как отмечалось выше, сложилась еще в XVIII веке. Новаторство Пушкина заключалось в том, что, во-первых, расширялся круг слов,
вовлеченных в указанный процесс, а, во-вторых, причины этого использования не ограничивались желанием подчеркнуть величие и торжественность слога. Более ценным для автора представляется тот культурный фон, который возникает в сознании носителей языка при употреблении церковных слов и ассоциируется с целым пластом христианской культуры. Возникновение новых лексико-семантических вариантов церковных слов основано на актуализации имплицитных сем, опирающихся на фоновые знания. Так, слово КЕЛЬЯ вызывает в сознании представление об уединенности ее обитателя, о его одиночестве, отверженности от мира:
Пылай, камин, в моей пустынной келье;
А ты, вино, осенней стужи друг,
Пролей мне в грудь отрадное похмелье,
Минутное забвенье горьких мук. (Пушкин, т. I, с. 355). Совсем иной характер носит это же слово в другом стихотворении. Здесь это слово вызывает ощущение приобщения к священнодействию, совершающемуся в природе, церковное слово привносит светлый оттенок в строки:
Как из чудного царства воскового, Из душистой келейки медовой Вылетала первая пчелка... (Пушкин, т. I, с. 422). Пушкин во многом продолжал традиции XVIII века в употреблении церковных слов, но в его творчестве их использование выходит на новый уровень. Например, слово ОБИТЕЛЬ в следующих строках выступает не только как синоним слова ЖИЛИЩЕ, но служит для создания поэтического образа:
Не множеством картин старинных мастеров
Украсить я всегда желал свою обитель... (Пушкин, т. I, с. 475). Использование церковной лексемы включает в сознании читателя определенные культурные ассоциации. Достаточно назвать одно слово, и оно уже является носителем определенных черт и характеристик: Несу тебе не злато (Чернец я небогатый), В подарок пук стихов.
(Пушкин, т. I, с. 28). Лексема ЧЕРНЕЦ подчеркивает здесь одинокую, уединенную жизнь героя, его скудный достаток.
Слово ХРАМ приобретает новый семантический вариант в результате воздействия двух традиций его употребления. С одной стороны, восстанавливается доцерковное древнерусское значение этого слова ("нарядное, высокое здание, выделяющееся на фоне других зданий"); с другой - несомненно влияние церковного термина, который подчеркивает возвышенное отношение автора к обитательнице этого здания, Екатерине II как покровительнице наук и искусств:
А там в безмолвии огромные чертоги, На своды опершись, несутся к облакам. Не здесь ли мирны дни вели земные боги? Не се ль Минервы росской храм! (Пушкин, т. I, с. 52). Использование церковных слов было необходимо поэту и для того, чтобы подчеркнуть всю силу эмоций. Лишенные экспрессивной составляющей в церковном употреблении, рассматриваемые слова в новых значениях приобретают определенную коннотацию. Например, слово АЛТАРЬ приобретает новый эмоциональный статус в строках:
Доволен? Так пускай толпа его бранит
И плюет на алтарь, где твой огонь горит,
И в детской резвости колеблет твой треножник.
(Пушкин, т. I, с. 474); И кровь людей то славы, то свободы, То гордости багрила алтари. (Пушкин, т. I, с. 587). Пушкин заложил основы современного использования церковных слов в переносном значении. До него многие церковные термины характеризовались узостью семантики. Так, "Словарь Академии Российской 18061822 гг." отмечает следующие значения у слов КЕЛЬЯ и АЛТАРЬ: "КЕЛЬЯ - греч. покой определенный в обители для жития монаха" (Словарь Академии, 1806-1822, ч. 3, с. 113), "ОЛТАРЬ (АЛТАРЬ) - 1) возвышенная часть храма, лежащая к востоку и отделяющаяся иконостасом, в которой находится престол и жертвенник и совершается таинство литургии; 2) жертвенник, место возвышенное, на котором древние приносили жертву" (Словарь Академии, 1806-1822, ч. 4, с. 304). Новое употребление приведенных лексем в произведениях Пушкина первоначально воспринималось как окказиональное, но постепенно подобный контекст становился традиционным и новый лексико-семантический вариант входил в принятую семантику слова. С этого момента словари начинали фиксировать присутствие данного варианта у слова. Большая часть подобных слов сохранила указанный смысл до наших дней.
Итак, для церковных слов, используемых в XVIII - XIX веках, характерна тенденция к расширению значений, что отражает общеязыковую закономерность. Семантика этих слов включает и прямые, т.е. церковные, и традиционные для них еще в древнерусскую эпоху нецерковные значения,
и новые лексико-семантические варианты, приобретенные ими в указанный период.
Наряду с увеличением семантического объема, некоторые ЛСГ церковной лексики с предметным значением в XVIII - XIX веках переживают и противоположный процесс, связанный с сужением семантики, приводящий к терминологизации. Это - наименования духовных санов и чинов (ДИАКОН, ПРОТОДИАКОН, ИЕРОДИАКОН, ИЕРЕЙ, ИГУМЕН, АРХИМАНДРИТ, ЕПИСКОП, МИТРОПОЛИТ и др.). Данным лексемам тер-минологичность была присуща с древнерусской поры, в пределах же XVIII - XIX веков она окончательно закрепляется. Свидетельством этому может быть тот факт, что данные слова, за небольшим исключением, не включаются в необычные для них контексты и поэтому у них не появляется новых, не связанных с церковью значений. Слова рассмотренной ЛСГ подвергаются полной терминологизации, т.е. и в литературном языке воспринимаются как специальные термины.
Терминологизации в определенной степени подвергаются почти все церковные слова. В конфессиональном значении эти слова, как правило, являются терминами, на что указывает их функционирование: стремление к преодолению синонимии, малое количество дериватов, ограниченность в формировании словообразовательных цепочек, утрата в значительной мере эмоциональной окраски. В значениях, не связанных с церковной тематикой, такие слова часто лишены выше перечисленных черт, т.е. не характеризуются терминологичностью.
2.3. Заимствования XVIII - XIX вв. Петровская эпоха характеризовалась проникновением в русский язык большого количества заимствованных слов, но церковная лексика претерпела в этом отношении весьма незначительные изменения. Это отмечают многие исследователи (Е.А. Бир
жакова, Л.А. Войнова и др.). Состав канонической лексики пополнился в это время настолько малым количеством слов, что трудно говорить об этом явление как о выраженном языковом процессе (Биржакова, с. 71). Вероятно, причиной послужило то, что понятийная сторона христианства была уже сформирована к XVIII веку. В язык проникают, главным образом, слова, обозначающие те же христианские реалии, но не в православии, а в католичестве и протестантизме (АББАТ, ПРОТЕСТАНТ и др.), заимствованные, в основном, из латинского языка. Следует отметить, что в этот период изменяется культурно-общественное значение греческого языка. Знание его уже не считается обязательным и даже признается ненужным для интеллигента XVIII в. За счет греческого языка, по мнению В.В. Виноградова, возрастает культурно-образовательная роль языка латинского, который был интернациональным языком средневековой европейской науки и культуры (Виноградов, 1978, с. 36). Вытеснение греческого языка латинским, вероятно, стало следствием того, что религия перестала играть ведущую роль в формировании общественного сознания и постепенно вытеснялась наукой и культурой. Возможно, именно с этим связан тот факт, что при большом наплыве латинских заимствований (непосредственно или через посредство других языков) тематическая группа "церковная лексика" не пополнилась большим количеством слов, проникновения церковной латинской лексики в русский язык можно считать единичными. Латинский язык в ту эпоху выступал не как язык католичества, а как язык науки и культуры.
В начале XVIII века в русский язык из латинского проникает слово АТЕИСТ (А0ЕИСТ) ("неверующий, безбожник"), получившее широкое распространение в XX веке. В указанный период (XVIII - XIX века) это слово обладало негативной оценочностью. Так, "Словарь русского языка
XVIII века" иллюстрирует употребление данного слова отрывком из произведения Княжнина:
"Ты сущий атеист, смеёшься ты всему и нет тебе святого" (Словарь XVIII, вып. 1,с. ПО).
Но, это слово, как впрочем и перечисленные выше слова, не вошло в состав лексики, зафиксированной "Словарем Академии Российской" ни в 1789 - 1792 гг., ни в 1806 - 1822гг. (Словарь Академии, 1789 - 1792, Словарь Академии, 1806 - 1822). Вероятно, причиной подобного отсутствия можно считать небольшую распространенность указанных слов в языке XVIII - начала XIX в.
Период XVIII - XIX веков представляет собой сменяющие друг друга эпохи наплыва заимствований и, как следствие этого наплыва, развитие общественного течения под названием пуризм. Церковные слова функционировали достаточно стабильно, несмотря на разные внешние тенденции, В периоды активного проникновения заимствований церковная лексика мало менялась, поскольку состояла в основном из слов нерусских. Во время активности пуристических тенденций, т.е. отвержения иностранных слов, данная лексика также не подвергалась изменениям, поскольку состав церковных наименований был уже достаточно адаптирован языком, чтобы не восприниматься как иноязычный, хотя отдельные примеры попыток перевода заимствованных слов все же имелись. Так, уже освоенное заимствование ИКОНА иногда заменяется в этот период русским словом КАРТИНА, пусть и не совсем точно передающим смысл иностранного слова (Сорокин, 1966, с. 26).
Таким образом, и в период моды на заимствования, и в период отвержения всего иноязычного церковная лексика в XVIII - XIX веках была в стороне от указанных активных изменений.
Процесс заимствования порождал стремление к увеличению словообразовательной активности самого русского языка. Церковная лексика, особенно с предметным значением, еще в древнерусский период реализовы-вала различные словообразовательные модели, которые были рассмотрены выше. Эта тематическая группа переживала наплыв заимствований значительно раньше, чем основной словарный состав языка, поэтому и активизация исконных словообразовательных моделей при образовании церковных терминов с предметным значением была высока уже в древнерусский период. Сосуществование различных вариантов одного и того же церковного слова к началу XVIII века еще сохраняется (например, прилагательные от слова АРХИМАНДРИТ •" АРХИМАНДРИТОВ, АРХИМАНДРИ-ЧИЙ, АРХИМАНДРИТСКИЙ), но к концу XIX века оно практически преодолевается. Пережив процесс активизации различных словообразовательных моделей в рамках древнерусского периода, предметная церковная лексика практически не подвергается ему на протяжении XVIII - XIX веков.
Таким образом, функционирование церковных слов в период XVIII -XIX веков связано с тем, что на протяжении указанного периода складывался русский литературный язык. Церковная лексика и, в частности, слова с предметной семантикой занимали в этом вновь сложившемся языке определенное место. По сравнению с древнерусской ситуацией молено говорить о снижении частотности употребления церковных терминов, что было напрямую связано с утратой ведущей роли религии в формировании сознания. К концу XIX века светская литература практически вытесняет церковную. Но церковные слова не были лишь атрибутом конфессиональной литературы. Они в определенной мере активно использовались русским литературным языком, особенно в XVIII веке. С частичной потерей коли
чества употреблений, церковные слова приобретали новое качество использования.
Стилистическая дифференциация "речений", введенная Ломоносовым, определила церковные слова как лексику высокого стиля. Стилистическая функция рассматриваемых лексем была наиболее ярко выражена в поэтических текстах. Но со временем подобная стилистическая маркированность остается практически лишь у лексико-семантических вариантов, не связанных с церковной тематикой. Указанные варианты были двух типов:
1) актуализованные, отошедшие на второй план в древнерусскую эпоху нецерковные значения (риза "одежда", обитель "жилище" и
т.д.);
2) новые лексико-семантические варианты с не связанными с церковью значениями (алтарь победы, храм любви и др.)
Актуализация старых и приобретение новых значений, наряду с употреблением в традиционных церковных смыслах, говорят о расширении семантики церковных слов. Но на протяжении XVIII - XIX веков приведенные предметные лексемы подвергались и обратному процессу: терминологизации. При этом семантические преобразования церковной лексики включали в себя и терминологизацию, и детерминологизацию одновременно, т.е. одни и те же слова в различных сферах употребления выступали либо как церковные термины (и здесь мы наблюдаем усиление терминологических характеристик), либо как лексемы с большим семантическим объемом (в этом случае они часто получают дополнительную эмоциональную окраску, что говорит о преодолении древнерусской термино-логичности).
