Исследователь уделяет значительное внимание роли сельских мигрантов в жизни пореформенного города. Броувер говорит об огромном
"наплыве" отходников в промышленные центры, где часть из них оседала, другие, не найдя работы, возвращались в деревню. Вследствие этого через крупные города проходила громадная масса крестьян, в той или иной мере приобщаясь к городской культуре. Броувер отражает этот процесс через вводимый им термин "мигрирующий город". Мигранты создавали свой "собственный городской мир". По мнению автора, их изоляция в пределах города являлась источником социальной враждебности ко всему "имущему и культурному", реакцией на неравенство в богатстве и общественном положении. Символом этих разногласий Броувер считает Хитровский район Москвы.
Исследователь говорит о существовании "идеальной развивающейся прогрессивной модели города", созданной официальными лицами, и не вписывающейся в эту модель жизни городских низов. Так, по мнению автора, российский город второй половины XIX- начала XX века сочетал в себе как силы развития и будущих возможностей, так и силы насилия и разрушений. На основе этого противоречия историк видит в "мигрирующем городе" символ России накануне революций.
Общий вывод, к которому приходит автор, состоит в том, что быстрая урбанизация во второй половине XIX - начале XX в. поставила перед самодержавием острые проблемы. Превратившись в центры оппозиции царизму, города несли политическую культуру в массы не только городского, но и сельского населения, раскрепощали людей, делали их гражданами, способными самостоятельно участвовать в политической борьбе, то есть в городах продолжалась эмансипация народа, начавшаяся с отмены крепостного права. Все это, как подчеркивает Броувер, содействовало возникновению революционной ситуации в стране.
Это исследование, как и многие другие работы американских историков, применяет междисциплинарный подход, включающий синтез политического, социального и культурного анализа городского развития России второй половины XIX - начала XX века. Д. Броувер в этой работе
продолжает традицию американских историков предшествующих лет, которые делали попытку взглянуть на основную для американской русистики проблему - происхождение русских революций - через анализ городского развития.
В последние годы в круг интересов ряда американских историков вошло понятие "гражданское общество". Однако почти все авторы работ по социальной истории, вышедших до 90-х годов, затрагивали эту тему лишь косвенно, исследуя конкретные социальные группы и относительную автономию их коллективной деятельности. Так, Альфред Рибер в монографии о купцах и предпринимателях позднеимперского периода показал положение этих групп "между классом и кастой"68, Джейн Бурбанк обращалась к этих вопросам в работах об интеллигенции; Бен Эклоф исследовал положение сельских учителей, Робер Терстон и Дениэль Броувер - городскую гражданскую среду. Но все они избегали более широких выводов относительно гражданского общества, исследовали относительно автономные социальные сферы69.
Попытка непосредственного и всестороннего изучения гражданского общества была предпринята авторами сборника "Между царем и народом. Образованное общество и поиск путей общественного развития в позднеимперской России", вышедшего в свет в 1991 году70.
Американские исследователи Самуэль Кассоу, Джеймс Вест, Едит Клоувз и другие изучают условия возникновения таких понятий, как "общественность", "буржуазия", "разночинцы", "средний класс". Историки пытаются провести параллели между общественностью и гражданским обществом, буржуазией и предпринимательским слоем, разночинцами и так называемым "новым дворянством".
Для авторов этого сборника характерно проведение параллели между гражданским обществом и средним слоем, поэтому проблема "среднего класса" является центральной. Во введении исследователи также затрагивают дефиницию понятия "общественность" как синоним
гражданского общества. По их мнению, общественность подразумевала собой образованное общество и представляла из себя не столько класс, а скорее неформальное, но значительное влияние людей, убежденных в необходимости трудиться на общее благо, во имя "прогресса". Высказывается мнение, что по сравнению с "общественностью" термин "буржуазия" еще меньше подходит для определения категорий "среднего класса" царской России71. Вест, Клоувз и Кассоу отмечают, что уничижительные оценки буржуазии были характерны не только для марксистов, но также для представителей интеллигенции и профессиональной сферы в целом, то есть со стороны значительной части этого обозначенного "среднего класса". Отсюда историки делают вывод о необходимости признавать более дробное социальное деление, нежели классовое единство72.
Настороженность к развивающимся буржуазным тенденциям в российском обществе Е. Клоувз, также как и Дж. Вест, объясняют значительной социальной изолированностью русских промышленников. Они показывают русские реалии буржуазного развития на общеевропейском фоне и считают, что предприниматели в России были более разобщены с культурной элитой общества и, в свою очередь, сами представляли собой дробную картину, учитывая региональные, этнические и экономические аспекты. В то же время исследователи демонстрируют попытки прогрессивно настроенных промышленников защищать не только традиционное купеческое сословие, но развивать идеологию, которая бы оправдывала в сознании русских людей капиталистически ориентированный труд под руководством буржуазии.
Следует отметить, что в современной американской русистике изучению российской буржуазии, рассматриваемой в контексте "среднего класса" и гражданского общества, уделяется особое внимание. Специалистом в этом вопросе можно считать Джеймса Веста, который в ряде публикаций рассмотрел предпринимательскую прослойку на фоне
политических событий и общественной жизни предреволюционной России . По словам автора, одной из наиболее отличительных черт социального развития имперской России был исторически сложившийся разрыв между предпринимательским слоем и общественностью. Купеческое сословие издавна было лишено общения с образованной публикой из-за своего заведомо низкого культурного уровня, с одной стороны, и глубоко укоренившихся аристократических и помещичьих предрассудков в отношении меркантильной деятельности предпринимателей - с другой. Революция 1905 года изменила эти традиционные отношения. Конституционный эксперимент открыл дорогу образованию новых общественных и политических течений. По мнению Веста, в этот период заявляет о себе и русское купечество. Стремительный прогресс деловых кругов в понимании и защите своих общих интересов стал сигналом к появлению в России новой и потенциально влиятельной силы. Рост культурной и политической зрелости предпринимателей делал реальным их вхождение в общественное движение. В работах Веста рассматривается, насколько идеи торгово-промышленного класса были совместимы с идеями других общественных групп и насколько эти группы были готовы объединить свои усилия с предпринимателями. Центральное место в исследованиях Веста занимает деятельность кружка П.П. Рябушинского, на примере которого автором рассматривается появление новой социальной прослойки "молодых промышленников", находящихся в авангарде борьбы за достижение общественной интеграции буржуазии. Историк проследил, как и на основе каких факторов формировались взгляды нового поколения российских промышленников, выделив - личный предпринимательский опыт, принадлежность к старообрядчеству и контакты с либеральной профессурой Москвы. По словам автора, на их мировоззрение наложили отпечаток богатство и частная собственность74. По мнению Веста, важно то, что экономическую основу богатства большей части "молодых промышленников" составляла текстильная промышленность - отрасль,
относительно свободная как от государственного контроля, так и иностранных капиталовложений. Все эти факторы способствовали формированию определенного политического мышления, которое включало в себя такие черты, как смелость и пренебрежение к авторитетам, оппозиция к царизму, патриотизм и ощущение связи с народом. Автор доказывает, что промышленники стремились завоевать признание и получить широкий доступ к общественности не только для самоутверждения или чувства профессиональной гордости, но и потому, что были уверены в своем знании и опыте, без которых силы общественности не смогут повести за собой народ. Свою близость с народом, члены кружка аргументировали тем, что, будучи владельцами текстильных предприятий, они имели коммерческие связи с крестьянским миром российской деревни - их основным рынком. Но, "как "новички" в интеллектуальных и политических кругах они по культурному происхождению и личным склонностям весьма отличались от тех, с кем стремились сотрудничать, они часто выносили на обсуждение идеи, расходящиеся с доминирующими принципами интеллектуальной элиты и, предлагая "обществу" свою помощь, одновременно бросали вызов некоторым его самым основополагающим взглядам"75. Вест делает вывод, что, несмотря на приверженность либеральным ценностям и прилагаемым усилиям по созданию в России гражданского общества, деятельность "молодых промышленников", не только не достигла целей, а привела к подрыву позиций буржуазии. Основной причиной их неудач, исследователь считает преобладание личных и классовых амбиций, неспособность к сотрудничеству и компромиссам, столь необходимым для нормального функционирования демократических форм правления.
Работы Дж. Веста заняли важное место в дискуссии о стабильности российского общества в межреволюционный период. На примере изучения одной из передовых групп российской буржуазии историк продемонстрировал те трудности, с которыми приходилось сталкиваться просвещенному русскому обществу в его поисках альтернативы
самодержавному строю. По Весту деятельность кружка Рябушинского явилась отражением перехода общества от сословности к социальной структуре, основанной на классовом принципе, когда в годы революции все общественные группы были вынуждены отказаться от существующей в прошлом иерархической системы привилегий и противостоять правительству и друг другу в условиях политической борьбы. По словам М. Дэвид-Фокса, "оригинальный вклад работ Дж. Веста в историческую науку состоит в том, что в своих исследованиях историк смог проникнуть в мышление, индивидуальный опыт, связи, интересы, интеллектуальные воззрения представителей нового поколения предпринимателей, считавших себя выразителем идей всей российской буржуазии" .
В сборнике "Между царем и народом" затрагиваются проблемы взаимодействия общества и культуры. Дж. Норман и Дж. Боулт посвятили статьи Павлу Третьякову и московским художественным кругам, Дж. Бредли - городской культуре. В рассматриваемом исследовании исходным пунктом является убеждение в том, что в предреволюционной России культурная жизнь играла активную роль в развитии новых форм общественного сознания. Имя Третьякова стало символом рождения предпринимательского меценатства в России. Таким образом, авторы считают, что усиленное покровительство русскому искусству во второй половине XIX века не было случайным, а связано с определенными прогрессивными изменениями в российском обществе и государстве.
По мнению Дж. Бредли, вплоть до 1861-го года ни Москва, ни Санкт-Петербург не были отмечены признаками промышленной революции и представляли из себя "большую деревню", в которой присутствовали такие образцы материальной культуры как музеи, галереи, клиники, благотворительные и учебные заведения. В середине века никакие, даже более или менее крупные города не оказывали сколько-нибудь значительного влияния на культурное развитие крестьянского общества. Только после отмены крепостного права начались революционные
изменении в городской культурной среде, которые заметно активизировались после 1890-го года.
Характеризуя сложность социальной структуры предреволюционной России А. Рибер предложил оригинальный термин "остаточное общество". Этой теорией "остаточного общества" исследователь пытается объяснить историческую "множественность" русского общества, многообразие существовавших социальных категорий. Рибер ассоциирует динамичное социальное, экономическое и культурное развитие России конца XIX -начала XX века с купеческим сословием, которое стало пополняться новыми социальными элементами. "Снизу" его "подпитывали" занимавшиеся торговлей крестьяне, а "сверху" - возраставшее число занятых в коммерции, финансах и промышленности представителей аристократии •.
К истории земских учреждений, как основному источнику пополнения рядов "среднего класса" обратились Ч. Тимберлейк и X. Балзер. Земства как органы местного самоуправления в России обеспечили рост новых социально-экономических отношений, которые не соотносились со старой сословной системой царского режима. Авторы отмечают, что на рубеже веков любого доктора или учителя уже трудно было приписать к какому-либо сословию. По их мнению, сеть земских организаций в стране стала источником новых ценностей как в городах, так и в сельской местности. Новая концепция земской "службы" по сравнению с единственной до нее схемой царской гражданской службой породила новое самосознание людей с профессиональным образованием. Работая среди народа,- они уже видели себя как представителей внесословной общности, стоящей на службе у всего русского народа. Ч. Тимберлейк считает, что наиболее значительной роль земств в формировании самосознания среднего класса была все же в русской провинции, за пределами сфер двух столиц.
X. Балзер говорит о том, что специалисты профессиональной сферы, как видная часть русского образованного общества, не представляли собой той сплоченной общности, которая обладала бы зрелыми политическими
взглядами. Автор считает это признаком слабости нарождавшегося среднего
класса и объясняет это тем, что профессиональные группы "балансировали"
между крестьянскими массами - с одной стороны, и царским
правительством, которое противилось профессиональной автономии, с
другой. Балзер подчеркивает, что российское правительство "питало"
профессии, именно профессии, а не профессиональные организации. Государство держало в своих руках высшее образование, готовя необходимый медицинский, технический, педагогический, судебный и другой персонал. Однако, были и факторы, обеспечивавшие значительную сплоченность этого общественного слоя - концентрация высших учебных заведений по подготовке профессиональных кадров в Москве и Санкт-Петербурге, а также заметная роль земского движения в русской провинции.
Анализируя общественное развитие предреволюционной России авторы сборника приходят к выводу, что, несомненно, в рассматриваемый период общественность зарождалась в России, но она была "ни достаточно укоренившейся, ни достаточно сильной, чтобы преодолеть кризис, вызванный репрессиями и насилием"78. В заключительной статье "Нереализованное гражданское общество" С. Кассоу говорит о том, что средний слой не достиг общественно-политического единства, это отсутствие общих убеждений не позволяет говорить о наличии в России "гражданского общества". Автор отмечает, что единичный всплеск либерального движения в период первой русской революции и призывы Рябушинского к сплочению "новой" буржуазии, которая встала бы в авангарде развития русской нации, не достигли своих целей. Купцы-промышленники были расколоты по территориальному и этническому признакам, специалисты-профессионалы не достигли единства по вопросам власти и статуса. По мнению исследователя, потенциальные лидеры "среднего класса" нашли недостаточно идейных сторонников и последователей в массах.
В целом, гражданское общество в рассмотренном сборнике было квалифицированно как нечто абстрактное, как ряд учреждений, общественных отношений и социальных категорий (например "буржуазия"), копирующих западноевропейские образцы. По словам, У. Розенберга, авторы сборника "Между царем и народом" следуют убеждению, что государство в России было всем, а гражданское общество - лишь чем-то "преждевременным и аморфным". По его мнению, это умозрительное разделение государства и общества подкрепляло традиционные постулаты американской историографии относительно самобытности дореволюционного пути России при сравнении России и Запада. Под этим углом зрения "отсутствие" или подавление гражданского общества означало не что иное, как "обязательный кризис", и, стало быть, Россия не могла развиваться как западноевропейские страны79.
В последнее десятилетие в европейской и американской историографии заметное развитие получила концепция профессионализации80. Это направление становится ключевым в ряде историко-социологических течений, поскольку его последователи придерживаются мнения, что развитие среднего класса в позднеимперской России продуктивно рассматривать на основе профессиональной принадлежности. Западные историки уделяют большое значение экспертным функциям представителей различных профессиональных групп, оказывающих сильное влияние на
Q 1
изменение социальной структуры общества . К термину
"профессионализация" обращался X. Балзер в сборнике "Между царем и народом" . По его мнению, "профессионализация" подразумевает собой процесс сплачивания представителей каких-либо специальностей в одну социальную группу, и та, как прямо, так и опосредованно, стремится контролировать то поле рынка, где она осуществляет экспертные функции. Профессионализация подразумевает также коллективное отстаивание данной группой своего социального статуса83. Среди недавно появившихся работ важную роль для исследования данной проблематики играет сборник
статей ведущих американских русистов, посвященный истории среднего класса дореволюционной России "Исчезнувший средний класс.
ал
Профессиональные группы в российской истории" . Исследователи обращаются к понятиям "профессия", "профессионалы", "интеллигенция", "профессиональное самосознание".
Авторы считают, что быстрый рост специалистов, влияние профессиональной и общественной идентичности во второй половине XIX века играли важную роль в политическом развитии России, отсюда основной целью книги является воссоздание первоначальной картины развития и распространения профессионализации в предреволюционной России. Этот процесс исследуется авторами в широком контексте социально-экономических и политических процессов пореформенного периода российской истории.
В статьях данного сборника рассматриваются отдельные группы специалистов - врачи, инженеры, юристы, учителя, университетские преподаватели. Авторы обращаются также к истории двух весьма значимых групп бюрократии - губернаторов и чиновников центральных министерств.
Обобщающая статья К. Бейлза "Раздумья о профессиях в России" обращается к контексту проблемы "среднего класса". Автор отмечает, что под средним классом в историографии обычно подразумевают средние слои торгово-промышленной буржуазии, а изучение российской интеллигенции приняло самодостаточный характер. По мнению авторов сборника, средний класс в дореволюционной России состоял в основном из профессионалов, а не исключительно из предпринимателей.
X. Балзер, главный редактор сборника, не отождествляет полностью интеллигенцию и профессионалов, хотя считает, что эти группы во многом совпадали. Он отмечает, что на российских профессионалов большое влияние оказывала не только система образования и социальное происхождение, но и такой важный компонент как этос, культура российской интеллигенции. "Этос интеллигенции включал обязательный
элемент общественного наблюдения и ответственность за просвещение
о с
народа, а также противостояние царскому правительству" . К тому же российская интеллигенция отличалась от остальных групп стремлением к кастовости. Однако, автор отмечает, что "действительная значимость интеллигентской культуры для российских профессионалов проявлялась в сферах лидерства и идеологии. По крайней мере до 1905 г. фактически во всех российских профессиональных группах главенствовали радикальные активисты, проповедовавшие интеллигентские ценности, что проявлялось в программах, сочетающих политический радикализм с идеей общественного служения"86.
Авторы уделяют внимание вопросам политической ориентации и политической деятельности профессионалов в условиях самодержавного государства. В частности, Дж. Хатчинсон в статье "Политическая жизнь и профессионализация в сфере медицины после 1905 г." показал, как повлияла революция 1905-1907 гг. на положение и самосознание профессиональных групп. Свои выводы автор делает, рассматривая взаимоотношения правительственных чиновников и представителей медицинской общественности, их позиции по отношению к назревшей реформе здравоохранения.
Две других группы профессиональных медиков рассмотрены в статьях С. Рэмера и Дж. Браун. Первый изучил практически неисследованную группу медицинских специалистов - фельдшеров, показав, что нехватка врачей во многих населенных пунктах вела к тому, что фельдшеры работали в одиночку, сочетая знания, полученные в результате специального образования с приемами народной медицины87. Рэмер тонко исследовал самоидентификацию этой профессиональной группы. Фельдшеры, благодаря полученному ими начальному медицинскому образованию были отрезаны от своего деревенского прошлого, но одновременно чувствовали себя изолированными и приниженными по сравнению с интеллигентской элитой. Браун рассмотрел статус психиатров, чья деятельность наиболее
