ВВЕДЕНИЕ
Застыть пристойно изваянью, А не живому существу!
Игорь-Северянин Творчество есть нечто глубоко-интимное, внутреннее, личное.
К. Бальмонт ... Сила блеска поэзии в обоюдной шлифовке: поэтом -своих слов; слушателями -своих восприятий.
А. Белый
Феномен Игоря-Северянина1 (1887-1941), самобытного и сложного поэта, прошедшего путь от романтизма и символизма к эгофутуризму и реализму,2 до настоящего времени представляет собой загадку для литературоведов и культурологов.
Один из поэтов серебряного века, интеллигент с дворянской кровью, в начале своей карьеры глава экстравагантно заявившего о себе эгофутуризма, в конце - свободный от каких бы то ни было школ и течений лирик, автор не только многочисленных «поэз», но и мемуаров, трудов по версификации и поэтике, И.-С. обладал довольно незаурядной внешно-
1 Мы выбрали дефисное написание псевдонима И.В. Лотарёва — Игорь-Северянин (далее — И.-С: это сокращение допущено самим поэтом; см. рук. РГБ: Брюсов, 102-25, л. 12), поскольку он до конца жизни подписывал так свои рукописи и письма. Однако в теории литературы и литературной критике приняты другие написания - Игорь Северянин и (в большинстве случаев) И. Северянин, что имеет историческую подоплёку. Существительное Северянин, взятое как приложение к собственному имени Игорь, воспринималось и поэтами-современниками, и редакторами книгоиздательств как фамилия-псевдоним на -ин (типа Москвин). Таким образом, до сих пор существует 3 варианта написания псевдонима поэта. В целях унификации форм псевдонима С.Г. Исаков предлагает единственно, на его взгляд, верное написание Игорь Северянин и соответствующее сокращение - И.С. (сведения из частной переписки). Необходимо отметить, что многие зарубежные исследователи творчества И.-С. воспринимают вторую часть псевдонима как фамилию [Humesky 1955; Boronovski 1978; Pachmuss 1988; Vykoupil 1997; Городецкий 1999], только L. Lauwers, ссылаясь на свидетельства А. Раннита, делает выбор в пользу варианта Игорь-Северянин [Lauwers 1993, р.146-147].
2 На И.-С, начинавшего свои стихотворные опыты, по свидетельству Л. Вечерней [РГАЛИ, ф. 1152, оп.2, ед. хр.37, л.1], с 1900 года (сам И.-С. называет началом творческой деятельности 1905 г. (по данным Н. Харджиева [Харджиев 1997, т.2, с.37] - 1904 г.), когда было напечатано его первое стихотворение), оказало большое влияние творчество А.К. Толстого (отсюда ирония, двуплановость, отказ от понимания социальных проблем), К. Фофанова (простота чувств, стремление «в Примитив»), М. Лохвицкой (гедонизм, любовные мотивы, лёгкий эротизм), К. Бальмонта (музыкальность, обилие неологизмов), В. Брюсова («архитектоника» стиха, звукопись, неологизмы), Ф. Сологуба (влияние мистицизма, мифологические мотивы), А. Пушкина (психологизм, натурализм) и М. Лермонтова (эгоцентризм, психологизм, самоирония). Потому «синтетический стиль» И.-С. с большим трудом поддаётся дешифровке: влияние конкретного писателя на творчество И.-С - особый ряд тем для глубочайшего исследования.
стью («маленький мещанский Уайльд» , «Игорь Северянин — поэзоэту-аль»4), получил типичное для своего круга образование. С детства вращаясь в полусвете, к которому принадлежала семья Лотарёвых и в который вошёл он сам, став прославленным поэтом, И.-С. перенял все вкусы и привычки demi-monde'a.
Это наложило явственный отпечаток на раннее творчество поэта 1904-1917 гг. Многие современники И.-С. упрекали его в дурном вкусе — пристрастии к варваризмам и экзотизмам в латинизированной и русифицированной форме, к необычным словам, передающим экзотику ощущений и вещей.5
Идиостиль «раннего» И.-С, нашумевшего в 10-е гг. XX в. своими эпатирующими публику эгофутуристическими «поэзами» и получившего титул Короля поэтов в 1918 г., формировался под воздействием, в первую очередь, исторической эпохи, широких творческих связей, которые дала ему протекция М. Фофанова, Ф. Сологуба, В. Брюсова и (парадоксальным образом) Л. Толстого, куртуазно-пряных интриг с дамами demi-monde'a (Е. Гуцан-Меннеке, С. Шамардиной, М. Домбровской, А. Барановой, Л. Рындиной, Л. Липковской и др.) - поэтессами, актрисами, певицами и куртизанками. Эгоцентризм и претензия на уникальность, увлечение прежде всего женщинами артистического круга, романтизация и поэтизация обыденного человеческого мира в раннем творчестве И.-С, предельная автобиографичность произведений — результат уединённой и насыщенной семейными катаклизмами жизни будущего поэта в детские годы. Единственный ребёнок от второго брака Н.С Шеншиной-Домонтович с В.П. Лотарёвым, хорошо знавший свою генеалогию6 (дальние родственники - Н.М. Карамзин и А.А. Фет), довольно начитанный7 (любимые пи-
3См. [Хазанов 1995, с.4П].
4 Шарж В. Дени.
5 См. «Критику о творчестве Игоря Северянина» (1916), [Чуковский 1914а, 19146], [Мандельштам 1987, с.248], предисловие А. Кусикова к переведённой И.-С. с эстонского языка книге X. Виснапуу „Amores"(1922)HT.fl.
6 См. рук. «Родственники и- чки...» Гене<а>логические записи // РГАЛИ, ф. 1152, оп.1, ед. хр.14.
7 См. рук. «Уснувшие вёсны». Критика. Мемуары. Скитания // РГАЛИ, ф.1152, оп.1, ед. хр.13.
5
сатели - А.К. Толстой, Ш. Бодлер, М. Рид, Ж. Берн, Н. Лесков, М. Лермонтов, В. Жуковский и др.), боготворивший рано умершую сводную сестру Зою (будущая «муза» поэта наряду с М. Лохвицкой), «дитя лесов и полей», проказник и предводитель «мальчишеских банд» (Олонецкий край, Дальний Восток), И.В. Лотарёв вступает в большую литературу под псевдонимом Игорь-Северянин, отражающим истоки творчества, искания счастья и гармонии в противоречивом мире и определившим судьбу поэта.
Мотивы северной природы (и красоты мироздания в целом), любви к Единственной, «исканной» и недосягаемой, столкновения мечты с реальностью и вследствие этого - «грёзофарса» и обострённой иронии — те мотивы в поэзии И.-С, без которых немыслимо осознать уникальность поэтического облика поэта-«грёзэра».
Тематическое своеобразие произведений неразрывно связано с лексическими новациями И.-С, отразившими особенности его идиостиля:
- лексические неологизмы, почти половина которых - суффиксальные образования (адъютантэсса, газёлитъ, фидлевый, майно)?
- семантические неологизмы (в том числе созданные на базе диалектных слов: зеленец лунь10);
- конверсивы: переход наречий в слова категории состояния и обратный процесс {солнечно, нужно), переход предлогов в существительные (сквозь), наречий в предлоги (встречно), субстантивация в сфере прилагательных и причастий (девятнадцативёшняя, исканная);
- окказиональные, деформированные, потенциальные грамматические формы: изменения в сфере существительных Singularia tantum и Pluralia tantum (неги, беги, выкрутас, мемуар), образование других форм ед./мн.
8 См. поэму «Роса оранжевого часа» (Юрьев-Тарту, 1925).
9 Ж.К. Ланн отмечает в словотворчестве И.-С. большую частоту экспериментов над формой слова (видоизменения слов, «метаплазмы») по сравнению с операциями над значением слова (модификации смысла, «метасемемы») [Ланн 1995, с.541]. Действительно, в идиолекте И.-С. лексических неологизмов-дериватов намного больше, чем неологизмов семантических.
ч. (хлыстья), изменение рода существительных (детка, прель - м.р.), краткие формы относительных прилагательных, действительных и страдательных причастий наст. вр. (очкаста, коростёлен, животворяща, волнуема), формы сравнительной степени относительных прилагательных и причастий (весенней, бескрбвней, закончённей), неправильные формы сравнительной степени качественных прилагательных и наречий (ветше, мокрее, импотёнтнее, помётче), формы сравнительной и превосходной степени притяжательных прилагательных (рабёй, наибожайишп), неправильное образование глагольных форм (состражду, запрудь, накрёнь), причастий и деепричастий (знав, опёшенный, отпёненный);
— акцентологические варианты (ледяной - ледяный — льдяный, еловый — еловый, безразумный — безразумный, утончённый — утонченный)',
— фонетические варианты (надёжно — надёжно);
— внутрисловная антонимия (пламно-ледяндй, огнеручёй, Эгобог);
— лексика с ирреальной/мифологической семантикой (грёзэрка, лесофёя, эолевый, эфемёрить, омагить, завакханиться, адамя); основными способами деривации слов данных семантических групп являются сложение, суффиксация и циркумфиксация;
— эвфония, мелодичность новообразований (Олунен ленно-струйный Нил...; ручьисто-вкрадчиво);
— особые ключевые слова (весна, сирень, солнце, я (эго), грёза и проч.), их узуальные и окказиональные производные и т.д.
Показательным является и тот факт, что в лирике «северного барда» (самохарактеристика И.-С.) почти невозможно найти грубых, вульгарных слов, жаргонизмов и арготизмов. Даже отталкивающие явления жизни поэт смог литературно описать в лиро-эпических произведениях (поэмах, автобиографических романах в стихах) и мемуарах, в лирике же он не касается вообще грубых материй. Причину такого «интеллигентного» от-
10 Источником появления этого сравнительного небольшого пласта областных слов послужила, вероятно, та речь, которую слышал и впитывал молодой поэт в Череповецком уезде Новгородской губернии. Оттуда и почерпнул И.-С. олонецкие, новгородские, псковские и архангельские слова.
7
ношения к слову опять следует искать в генеалогии поэта и среде его бытования. По сравнению с тем же В. Маяковским, «ранний» И.-С. по праву может называться «салонным», «куртуазным» поэтом, ибо принципу чистоты и благозвучия речи он не изменил до конца своих дней.
Фундамент художественно-поэтического стиля И.-С. складывается из довольно своеобразных кирпичиков строения текста, но краеугольным камнем всей стилевой системы поэта является наличие в ней лексических неологизмов. Многие русские писатели XVIII-XX вв. увлекались словотворчеством, т.е. созданием слов, которые обретают лексическое значение только в определённых контекстах, а их произвольное толкование может затруднить процесс восприятия художественного текста. А. Кантемир, Н. Карамзин, А. Пушкин, Н. Гнедич, а за ними Л. Мей, В. Бенедиктов и другие писатели XIX в. производили эксперименты над формой и содержанием слова. Из поэтов-авангардистов XX в. словотворчеством активно занимались В. Маяковский, В. Хлебников, Вяч. Иванов, Д. Бур-люк, С. Есенин, К. Бальмонт и др., для которых изобретение неологизмов подчас было не средством, а самоцелью. Многие литературные критики и учёные-филологи в трудах, посвященных вопросам изучения языка и стиля того или иного писателя, безотчётно либо намеренно употребляли новые слова, не имеющие соответствий в русском языке (Р. Брандт, А. Белый, И. Игнатьев, А. Измайлов, К. Чуковский и проч.). Даже В. Даль занимался словотворчеством, изобретая «самодельные слова» с двумя целями: для замены заимствованного слова при отсутствии русского эквивалента (ср. с экспериментами А. Шишкова) и непроизвольно, в процессе подбора синонимов к толкуемому слову.
Естественно, что жившие и творившие в одну эпоху люди обменивались мыслями, бравировали изысканными стилистическими находками, соревновались в остроумии и жонглировании словами. И каждый поэт создавал неповторимую поэтическую систему, которая, однако, соприкасалась с гранями других индивидуальных систем. Так, в языке произве-
8 дений И.-С, В. Хлебникова, В. Маяковского, Вяч. Иванова, К. Бальмонта
встречаются одинаковые словные номинации: нагдриг (И.-С, Иванов), огрёзить, смехач (И.-С, Хлебников), бриллиантный, морево, стихдзы (И.-С, Маяковский), звездь (А. Белый, М. Волошин, В. Маяковский), старь (И.-С, Бальмонт, Маяковский), змеиный, златотканъ (И.-С, Бальмонт) оснеженный (Блок, Есенин, И.-С, Бальмонт) и мн. др. Как следствие возникает вопрос об авторстве идентичных словоформ, о процессе их заимствования в языке того или иного писателя. Можно констатировать, что склонность к неологизмам - индивидуальная стилевая черта любого поэта, творившего в «пёструю и безвкусную эпоху»11 серебряного века, когда интерес к «самовитому слову»12 достиг своего апогея.
Однако интерес к словотворчеству у И.-С приобрёл устойчивый характер: на протяжении всей своей жизни поэт не отказывался от производства оригинальных словных новшеств и стремился к неповторимым экспериментам с формой и содержанием слова. Если в начале карьеры, вплоть до Октябрьской революции, «Король поэтов» создал необъятное количество лексических и семантических неологизмов, то, вступив в зрелую пору, окрепнув как истинный созидатель, «поэт с открытой душой» (слова А. Блока), И.-С и в Эстонии продолжал творить: некоторым номи-нациям он остался верен до конца дней своих (пламный, воскрылив, лесофёя, весенётъ, сонь, блёстко, элёжный, предвёшний и мн. др.); некоторые, совсем не похожие на прежние, впервые возникли на страницах его произведений зарубежного периода творчества (пророкфоренный, чернь-водный, ужал, перлопарус и т.д.); иные же страницы свободны от стилистических украшений и индивидуально-авторских слов. Начиная с 1921 года, лексикон И.-С. постепенно освобождается от «стилических выкрутасов», а простые и ясные строки, вышедшие из-под пера поэта,
11 См. [Тальников 1914, с.71].
12 Выражение, по одним источникам, принадлежит В. Шершеневичу [Виноградов 1963, с.175], по другим - В. Хлебникову [Якобсон 1921, с.П; Гумецкая 1955, c.VI].
9
строки, лишённые «словотворок» (неологизм Р. Брандта), появляются в
стихах, идейно и тематически непохожих на ранние «поэзы».
Резко меняется поэтическое сознание, индивидуальная картина мира, переосмысливается прежняя система ценностей, выстраивается новое мировоззрение. Меняется и сам поэт, и его стихи. Такой И.-С, до конца ещё не понятый и не раскрытый литературоведами и лингвистами, возвращается к своим юношеским идеалам,13 прикасается к сущности истинного искусства, становясь фактически прямым продолжателем классической поэтической традиции. Обращается он к творческому наследию того, «чьё имя вечно ново», чьё имя вписано огненными буквами в золотой век русской поэзии — к лирике А.С. Пушкина, которому посвящает стихи: «Былое» (1918), «Пушкин» (1918), «125» («Любовь! Россия! Солнце! Пушкин!..» (1924); другое название - «Змея Олегова коня...»), «О том, чьё имя вечно ново...» (1933), «Пушкин — мне» (1937) и др.
Помимо непосредственного обращения к великому поэту, упоминаний его имени и имён его неумирающих героев, обширных и кратких реминисценций и аллюзий из пушкинских произведений, в творческом наследии «северного барда» имеется и перевод с французского одного стихотворения А.С. Пушкина — «Мой портрет» (1929). Такое пристальное внимание «ученика» к «учителю» свидетельствует о необычайной глубине погружения в прошлое русской поэзии, о слиянии «строф нарядного убранства» И.-С. и А.С. Пушкина в едином творчески-гармоническом акте. Этот удивительный поэт, заявивший о себе так:
Во мне выискивали пошлость,
Из виду упустив одно:
Ведь, кто живописует площадь,
Тот пишет кистью площадной.
Бранили за смешенье стилей,
13 «Тогда мне / Лишь восемнадцать было лет. В ту пору / Мои стихи рождались под влияньем / Классических поэтов. Декаданс / Был органически моей натуре, / Здоровой и простой по существу, / Далёк и чужд. На графе Алексее / Толстом и Лермонтове вырос я» («Падучая стремнина» (1922), с.13).
10 Хотя в смешенъи-то и стиль!
(«Двусмысленная слава», 1918),-
этот манерно-салонный, приторно-саркастический «царственный паяц», поражавший в 10-е гг. XX в. толпу своей «буффонадой» и, как считалось, «безвкусием», обрёл наконец себя, вернувшись к истокам национальной классической традиции. Так столкнулись и спаялись в нерасторжимом «монументальном моменте» два века русской поэзии, золотой и серебряный, — так соприкоснулись индивидуальные стилевые системы И.-С. и А.С. Пушкина.
Поэзия И.-С, чуждая как советской литературе и критике, во главе которой стоял в 20-30-е гг. В. Маяковский, так и критике русского зарубежья,14 долгое время искала своего читателя в России и на Западе. Слишком долго за И.-С. был закреплён ярлык пошлого, безвкусного, манерного, приторно сладкого поэта, а его поэзия представлялась «опереточным» явлением, родственным цыганщине и шансонеткам и делившим славу с экстравагантными кабаретными песенками А. Вертинского.15 Только со второй половины 80-х гг. XX в. стихи И.-С, в основной массе эгофутуристические, появились на страницах новых сборников, вышедших в свет в России и за рубежом. Интерес русско-эстонских литературоведов16 к поздней поэзии забытого лирика открыл возможность массовому читателю познакомиться с теми стихотворениями, которые либо были опубликованы только за границей в отдельных периодических изданиях, либо так и остались в рукописном виде. В эстонский период жизни и творчества, ставший благотворным и в то же время судьбоносным и трагическим для поэта (он умер в оккупированном фашистскими войсками Таллинне в 1941 г. от болезней и нищеты), И.-С создаёт шедевры, раскрывшие многие скрытые грани его самобытного таланта. Возможность
14 См. субъективные оценки жизни и творчества И.-С. в: [Бицилли 1926; Лившиц 1933; Тхоржевский 1946; Иваск 1950, 1972].
15 См. характеристики поэтического имиджа И.-С в: [Рождественский 1975; Харджиев 1967, 1978; Ха-занов 1995] и др.
16 См. издания, подготовленные С.Г. Исаковым, Р. Круусом, Б. Янгфельдтом, Ю.Д. Шумаковым и др.
11
ознакомиться с творческим наследием «северного барда» во всей его широте и глубине позволяет сейчас опровергнуть неверные и скоропалительные оценки его поэзии, восстановить репутацию Человека и Поэта, считавшего себя «вселенцем» (космополитом) в этимологической версии этого слова.
Феноменальность И.-С. послужила причиной неразработанности вопроса о его индивидуальном стиле, недостаточное серьёзное и скурпулёз-ное изучение компонентов которого привело исследователей к скоропалительным и ложным выводам, что объясняется также отсутствием полной литературной базы. Всё это определило актуальность нашего исследования.
В лингвистическом/литературоведческом плане к изучению неологизмов И.-С. обращались К. Чуковский (1914а, 19146), Р.Ф. Брандт (1916), С. Рубанович (1916), А.Г. Горнфельд (1922а, 1927), A. Humesky (1955), В.П. Григорьев (1987, 2000), М.И. Сидоренко (1987), L. Lauwers (1993), В.Н. Виноградова (1995), Л.В. Малянова (1998), Т.Н. Коршунова (1999), М.В. Ходан (2000, 2001, 2002), СЮ. Портнова (2002), Р.И. Климас (2002).
Оценка удачности/неудачности и правильности/неправильности неологизмов И.-С. содержится в работах К. Чуковского (1914а, 19146) и А.Г. Горнфельда (1922а, 1927). Мнения крайне субъективные и противоречивые. Первым из критиков К. Чуковский отметил «жизненность» слова бездарь, которое с переакцентовкой вошло в литературный язык.
С. Рубанович (1916) ставит целью определение индивидуальности И.-С, выражающееся в том, что «является для филолога-языковеда дефективным, бесценным» (с.64), и разбирает в основном те неологизмы, которые построены на базе французских корней и аффиксов. Но некоторые слова, зафиксированные в Словаре Даля, критик относит к неологизмам И.-С (например, сенокдситъ). Мотивом к словотворчеству С. Руба-
12 нович видит «стремление к усилению энергии, экспрессивности речи, к
повышению её образности» (с.65).
Статья проф. Р.Ф. Брандта (1916) о неологизмах И.-С. - самая обширная из работ дореволюционных критиков и филологов, изучение которой затруднено обилием собственных неологизмов автора. Используя в классификации «новотворок» структурный подход, Р.Ф. Брандт разбирает несколько сборников поэта. Однако исследователем анализируются только наиболее частотные модели неологизмов (суффиксально-префиксальные глаголы и прилагательные, суффиксальные существительные на -ъе и глаголы на -еть, безаффиксные существительные ж.р. на -ь, сложные существительные и прилагательные). Оценки удачности и красивости крайне субъективны. Одно из суждений Р.Ф. Брандта было впоследствии неправильно истолковано некоторыми учёными, например В.П. Григорьевым (см. ниже): «Характерно для Игоря также обилие сложных слов, из коих многие звучат слишком на немецкий лад, примыкая к редким и дурным образцам, как «небосвод» и «кораблекрушение»...17 (с. 138). Некоторые слова, которые филолог считает неологизмами, не являются таковыми (например, явь, дёвий, изыск, мужии), но он благоразумно оговаривается, что за недостатком времени не работал тщательно над анализируемыми словами и потому мог ошибиться (с. 136). Ошибка Р.Ф. Брандта заключается также в выводе о превалировании глагола над неологизмами других частей речи.
О неологизмах И.-С. в трактовке Р.Ф. Брандта писал В.В. Виноградов (1959), предостерегая исследователя словотворчества этого поэта, как, впрочем, и любого другого, от субъективных оценок (с. 192-193).
А. Гумецкая (A. Humesky, 1955) сравнивает неологизмы И.-С. с неологизмами В. Маяковского в деривационном аспекте, вслед за Р.Ф. Брандтом опираясь не столько на способ образования слова, сколько на
17 И.-С. не знал немецкого языка, а английским и французским владел далеко не в совершенстве. Даже прожив более 20 лет в Прибалтике, он так и не выучил должным образом эстонского языка.
13 его модель (существительные ср. р. на -ье, существительные ж.р. на -ь,
прилагательные на -н(ый), глаголы на -е(ть) и т.д.) и практически не изучая характера производящих слов. Исследователь делает ряд верных выводов о строении и частотности новообразований, не избегая, однако, некоторых ошибок, связанных с толкованием слов и определением узу-альности/окказиональности производящих основ, а также некоторой субъективности в оценке творчества И.-С, т.к. общие сведения о поэте почерпнуты ею из работ реакционных критиков русского зарубежья (Ю. Иваск, И. Тхоржевский). В целом значения неологизмов приводятся редко, многие слова не рассмотрены в основной части диссертации, а иллюстрируют научные положения автора соответствующим контекстом только в приложении. Однако из всех последующих трудов данный, на наш взгляд, по проценту точности выводов, истинность которых обусловлена значительным количеством неологизмов, выбранных из 14 проанализированных книг, стоит на порядок выше.
В.П. Григорьев (1987) рассматривает общие тенденции и различие в словотворчестве И.-С. и В. Хлебникова, отмечая факты наличия идентичных окказионализмов. Из ряда тенденций, прослеживающихся у обоих поэтов в более широком кругу словотворчества 10-х гг. XX в., исследователь выделяет наличие глагольных неологизмов с приставкой о-, глаголов на -оветь и «компактслов» (сложных слитных и составных образований). Однако и В.П. Григорьев не избежал субъективных оценок неолексикона И.-С. в угоду В. Хлебникову, заявив, что у поэта «быстро сходит на нет ... весь интерес к словотворчеству. Без этого «языка», в котором Р.Ф. Брандт подметил ряд калек с немецкого, поэзия Северянина] стала почти заурядной» (с.53). Ошибка хлебниковеда кроется в неправильном истолковании точки зрения другого исследователя (см. выше).
На материале одного сборника стихов И.-С. (Л., 1975) М.И. Сидоренко составляет словообразовательную характеристику его окказиональных слов. Самым распространённым способом образования слов она считает
14
суффиксальный, отмечая, что наибольшим разнообразием словообразовательных элементов характеризуются существительные. Но поскольку исследователь оперировал с неологизмами, собранными на ограниченном речевом материале, то он впадает в ряд ошибок, называя гипотетическими «реальные» окказионализмы И.-С. (например, изнёдриватъся, по-рывный, эпёжный, журчный, монстриозный и др.)- Мы согласны с М.И. Сидоренко в том, что, во-первых, «создание окказиональных слов Северянина] шло в полном соответствии с уже сложившейся в русском языке системой способов словопроизводства» (с.59); во-вторых, большинство неологизмов создано по законам русского языка (исключение составляют слова типа Лдндонство, чаруйный); в-третьих, добавим к этому, поэт практически не использует окказиональных способов деривации (исключение - единичные слова типа простиздёська, эолпиано).
Одна из глав монографии Л. Лауверса (L. Lauwers, 1993) посвящена обзору неологизмов И.-С. в формальном аспекте. Так же, как и Р.Ф. Брандт, исследователь отталкивается не от способов деривации, а от модели/формы слова. Составленный им словник насчитывает 2517 слов, из которых 592 — суффиксальные образования (это намного меньше обнаруженных нами). Многие слова попадают в словник неологизмов случайно; это касается диалектизмов, варваризмов и нарицательных имён, употреблённых как собственные. Причастия и деепричастия признаются исследователем, как и А. Гумецкой, глагольными формами, поэтому в его классификации неологизмов по частям речи превалирует глагол. Неологизмы различных частей речи с формальной точки зрения дробятся по типу «без приставки или суффикса / с приставкой или суффиксом», «сложные слова без дефиса / с дефисом», «другие случаи», т.е. не учитывается деривационный способ. Поэзия И.-С. рассматривается с делением на два периода: 1903-1918 и 1919-1941 гг. Кроме оригинальных стихотворений, в орбиту изучения попадают и переводы И.-С, что делает исследование Л. Лауверса очень ценным, а наличие 9 приложений - научно достоверным. Однако
15
монография не лишена некоторых недостатков, один из которых, интересующий нас в связи с выбранной темой исследования, - неверное толкование отдельных неологизмов или полное отсутствие их трактовки.
С позиций эстетической критики словотворчества выступила В.Н. Виноградова (1995), назвав И.-С. настоящим новатором в этой области. Важной для нас мыслью является вывод об отражении тенденций разговорной речи во многих северянинских неологизмах (с.92) и полном соответствии способов образования / преобразования окказионализмов с тенденциями развития поэтического словообразования (с.91). Однако В.Н. Виноградова.несправедливо приписывает И.-С. версификационные недочёты (неумение справиться с ритмом и рифмой в угоду неологизму), признаёт некоторые устаревшие слова индивидуально-авторскими (например, дёвий), неправильно трактует отдельные неологизмы (например, слово воскрылив, которое является многозначным в поэзии И.-С. и является семантическим неологизмом к устаревшему слову), неправильно ставит ударение в словах {мехоед вм. мёхово), упрекает поэта в дурном вкусе по отношению к выбору заимствованных производящих слов, искажает неологизмы (грезерка вм. грёзэрка), на наш взгляд, неверно выделяет некоторые уникальные в словотворчестве И.-С. суффиксы (-з- в ге-роиза, -т- в интуитта), определяет концентрацию неологизмов в тексте как стилистическое излишество и «слащавость», а звукопись, на которой целиком строятся некоторые стихотворения И.-С, излишней.
Неологизмы И.-С. в деривационном, лексико-семантическом и функционально-стилистическом аспектах рассматриваются Л.В. Маляновой в работе с фундаментально заявленным названием (1998). Исследователь анализирует только 548 слов, извлечённых методом сплошной выборки из четырёх сборников, выпущенных в 70-90-х гг. Заслуживает внимания положение о деривационной функции, которую выполняют индивидуально-авторские неологизмы, заполняя «пустующие места в словообразовательных гнёздах определённых слов, и тогда, когда они сами создают та-
16
кие словообразовательные гнёзда, где в качестве исходных выступают слова, которые в общелитературном языке являются одиночными, то есть не имеющими ни одного родственного слова» (с. 147). Подробное рассмотрение остальных функций неологизмов И.-С. сводится к условному распределению окказиональных образований по пунктам имеющейся классификации, т.е. работа ведётся не от слова к определению его функции, а наоборот - от зафиксированной в теории языка художественной литературы функции неологизма к его отысканию в поэтических произведениях И.-С. Однако, как справедливо замечает исследователь, серьёзный практический анализ индивидуально-авторских слов может способствовать «развитию вопроса о текстообразовании вообще и особенностей построения текстов в частности» (с. 192). Среди основных недочётов диссертации можно отметить следующие: 1) одноструктурный подход к анализу слова (в одном тексте слова разбираются вместе, например, инди-видность и эстётность)\ 2) нелогичность в распределении слов по способам деривации и по подтипам внутри словообразовательного типа, что связано с недостаточным проникновением в семантику слов и их лексическое значение (безгрезье - циркумфиксация, безнадёжъе - суффиксация; бракоцёпъ *— цепь брака (почему не брачная цепь?), стихотдм <— стихотворный том (почему не том стихов?) и т.п.); 3) частое отсутствие потенциального лексического значения неологизма; 4) поверхностный анализ фактов окказионального формообразования в совокупии с окказиональным словообразованием (только в области прилагательных, тогда как окказиональные формы существительных и глаголов также представляют научный интерес); 5) наличие в словнике неологизмов узуальных слов при ссылке на Словарь Даля (дёвий, пробдрчатый и т.д.); 6) отсутствие акцентологических помет при неологизмах; 7) при рассмотрении причастий и деепричастий как особых форм глагола не отмечается необычность образования некоторых словоформ от окказиональных глаголов.
17 В работе Т.Н. Коршуновой (1999) также рассматриваются семанти-
ко-деривационная структура и функционирование неологизмов И.-С. Исследователь ошибается, считая, что «новые слова, созданные И. Северяниным, не были предметом монографического исследования» (с.9). Неверно и утверждение, будто И.-С. созданы «сотни новых слов» (с.10), -им созданы не сотни, а тысячи неологизмов (больше 3000). Т.к. неологизмы И.-С, как и в предыдущей диссертации, исследуются на ограниченном речевом материале (4 современных сборника стихов, изданные в 80-90-е гг.), то и картотека автора неполная (982 слова). Не учитывается изменение творческой манеры поэта после 1918 г., а именно это влияет на создание новых, отличных от прежних, слов, на их модели и способы деривации (подробный недочёт имеется и у Л.В. Маляновой). На наш взгляд, 750 неологизмов, большинство которых создано в ранний период, не могут адекватно характеризовать словотворчество И.-С. (с.20). Кроме того, нами установлено, что к окказиональным способам деривации по-эт-речетворец обращался крайне редко; многие же его слова (около 50%) представляют собой суффиксальные образования. Также к существенным недостаткам диссертации Т.Н. Коршуновой мы относим следующие: 1) не даны все случаи словоупотребления, автор ограничивается одной иллюстрацией, иногда ошибочно принимая грамматическую форму за новообразование (напр., краткое прилагательное птично рассматривается как слово категории состояния); 2) ошибочно восстановлены формы нескольких слов (например, грациоз вм. грацидза (с.32), прдзно и поэзно как наречия вм. прдзный и поэзный (с. 175), т.к. автор использует мало текстов, тогда как привлечение других источников дало бы исследователю возможность обнаружить этот же неологизм в исходной форме; 3) без анализа конкретного словоупотребления делаются выводы о коннотациях неологизмов (с.ЗЗ); 4) слишком большое укрупнение групп неологизмов-существительных с точки зрения их значения и лексического/грамматического разряда: в группе безаффиксных существительных |
