i Введение
Поиски новых моделей историописания, характерные для развития мировой гуманитаристики во второй половине XX в., в нашей стране происходят на фоне глубочайших сдвигов российского социума. В настоящее время становится очевидной взаимосвязь рваного, непоследовательного, неустойчивого хода современных преобразований (или по другим оценкам их провала) с проблемами социальной и индивидуальной психологии во всех ее проявлениях. Это актуализирует помимо общенаучной практически-политическую значимость ревизии исторического знания, отечественного и мирового опыта, которая выдвигает на первый план изучение картин мира и способов рефлексии человека в контекстах исторических эпох.
^ В этой связи особый интерес, на наш взгляд, представляет достаточно
• мучительный процесс трансформации, который Россия переживала в конце
XIX - начале XX вв. и который - с определенной долей упрощения - сейчас принято характеризовать как модернизацию.
Сходство, с поправкой на относительность любой аналогии очевидно, как очевидна и «несцепленность» содержания, направления, темпов экономической и политической модернизации и психологической перестройки общества. Очевидна и проблема взаимозависимости и взаимовлияния базисных и социокультурных параметров. Между тем
л историки лишь подходят к изучению данных сюжетов.
. При этом особый интерес приобретает анализ мировидения и
мироощущения «пушечного мяса» истории - социальных низов, чьими усилиями реализуются любые замыслы «верхов» и чья ментальность спрямляет любые реформаторские замыслы, доктрины, идеи. Жизнь российского общества во всех ее трагедиях и катаклизмах - это в конечном счете жизнь людей с их созиданием и деструктивностью, с их вечными и меняющимися интересами и ценностями, с их разумом и безрассудством, с их рациональностью и верой в мифы и утопии в ее сложном переплетении и взаимодействии.
3
При этом в рамках макросоциального мировидения понять жизнь человека как социально-антропологически первичное зачастую оказывается сложно, ибо тогда жизнь общества сводится к общесоциологическим определениям, к фиксированию и констатации разного рода глобально-социальных перемен. На этом фоне тезис об общественной жизни как жизни людей низводится до уровня некой само собой разумеющейся банальности, которую все признают, но которую, при реальном осмыслении общества, как бы выводят за скобки.
Заявления о том, что человек - творец российской истории, в нашей литературе практически повсеместны. Когда же дело доходит до конкретного исторического анализа, то выясняется, что вместо человека рассматриваются ф общественные институты, макросоциальные преобразования. Что же
Ф касается того, как конкретно социальные низы творили историю, то такого
реального анализа явно не хватает.1
Как ни парадоксально, это в значительной мере относится и к рабочему
классу страны, бывшему до недавнего времени основным объектом
| исследовательского внимания со стороны отечественных историков, но
реальное изучение которого подменялось политико-идеологическими
штампами и схемами.
Между тем общеизвестно, что от действий рабочих масс в XX в.
неоднократно зависели не только реализация, или крах отдельных ч»
государственных программ, реформаторских замыслов, но и судьба
политических режимов. В свою очередь и сам рабочий класс являлся объектом политико-идеологических спекуляций и манипулирования со стороны правящей элиты, изменялся под влиянием социально-экономических аспектов российской модернизации.
Однако изучение взаимодействия этих процессов и, прежде всего, влияния психоментальных параметров рабочего класса на направленность, ход и содержание трансформационных процессов явно недостаточно, отстает ; от требований времени и актуализируется помимо этого особенностями }
современного этапа отечественной истории и особенностями
0 историографической ситуации. Существующее в литературе утверждение о фактическом «закрытии» темы «уральские рабочие» в региональных исследованиях2 представляется нам преждевременным. Более обоснована позиция М.А. Фельдмана о недостаточном изучении проблемы в связи с преобладанием в прошлом мифических схем над ее реальным, объективным анализом3.
В этой связи выбор объектом исследования горнозаводских рабочих Урала, социальной группы, определявшей развитие этого крупнейшего промышленного центра страны в период глубоких общественных преобразований конца XIX - начала XX вв., представляется вполне I» обоснованным и обусловлен, во-первых, их ведущей ролью в экономике края
Ф и структуре уральского рабочего класса (на их долю, по данным М.А.
Фельдмана, в начале XX в. приходилось 79-82% занятых в цензовой промышленности Урала)4, во-вторых, особенностями уральской горноокружной системы, сохранившейся вплоть до 1917 г. и обусловившей специфические черты обслуживавших ее рабочих, социальный облик которых вплоть до настоящего времени неоднозначно оценивается в ураловедении.
Эти особенности касались не только технико-экономической
организации производства, но и его социальной стороны, что сказалось на
v специфике формирования облика горнозаводских рабочих. Процесс их
классообразования происходил, прежде всего, в рамках горнозаводского
сословия, искусственно созданного государством для обслуживания нужд
уральской металлургии.5 К началу XX в. процесс консолидации данного
сословия еще не завершился. Это отражало наличие в его структуре двух
официально признанных групп - мастеровых и сельских работников, а также
многочисленных промежуточных слоев в лице «главных» и «простых»
Р рабочих, «кричных», «кабанщиков», лесных и приисковых рабочих. Как
1 отмечала Н.Н. Алеврас, основными признаками этой сословной группы
являлась априорно заданная рыхлость, иерархичность внутренней структуры и наслоение двух процессов - незавершенности сословной консолидации и начавшейся его деформации под влиянием российской модернизации.6 В этих условиях в его среде происходило выделение рабочего класса, что придавало его облику особый региональный колорит.
Понятие «облик рабочего класса» было введено в научный оборот историками «нового направления» в середине 60-х годов XX в. В ходе развернувшейся тогда дискуссии выявились два подхода к трактовке содержания данного понятия. Сторонники первой, расширительной точки зрения (Ю.И. Кирьянов, В.В. Адамов, Ю.З. Полевой и др.) считали, что под обликом следует понимать самую обобщенную характеристику пролетариата как класса, включающую такие параметры, как политические взгляды, психологию, мораль, экономическую характеристику, «трудовой облик», культурно-бытовой уклад и семейные отношения.
Сторонники ограничительного подхода (М.С. Волин, СИ. Потолов, К.Н. Тарновский и др.) выступали за более жесткую структуру данного понятия и ограничивали его такими компонентами, как классовое сознание, психологический склад, привычки, морально-политические черты.7
Учитывая, что уральский рабочий являлся региональным субъектом российской модернизации, затрагивавшей интеллектуальный, политический,
. экономический, социальный, психологический сегменты общественной
•f \ жизни и перестраивавшей трудовую этику российского человека, и опираясь
на наработки предшественников, мы рассматриваем его облик как обобщенную социокультурную и психоментальную характеристику, которая складывается из таких составляющих, как социальная психология, трудовая этика, политические взгляды, и особенности его повседневности, включающей культурно-бытовой уклад.
: В понятие «горнозаводской Урал» входит горнопромышленная область
уральского района. Её территориальные границы обозначены местоположением и размещением на географической карте края
и
горнозаводского латифундиального и казенного землевладения, > расположенного в начале XX в. рамках Пермской, Оренбургской, Уфимской,
Вятской губерний. По сведениям на 1900 г. горнозаводской промышленный комплекс был представлен 111 действующими заводами, из них казенному
о
ведомству принадлежало — 15, частным владельцам — 96. Выделение их в особый регион обусловлено также значительным сходством производственных и бытовых условий рабочих данных губерний и близостью их природно-географического ландшафта.
Все это, наряду с особенностями историографической ситуации (см. гл.1, §2), определило выбор объекта исследования и позволило сформулировать его цель — изучение облика уральских рабочих в конце XIX ф — начале XX вв. В соответствии с поставленной целью предполагается
Ф решение следующих задач:
- проследить зависимость психологии уральских рабочих от социально-политических факторов, модернизации российской экономики, особенностей горнозаводской промышленности Урала и обратного влияния ее базовых компонентов на ситуацию в регионе и ход модернизации уральской промышленности;
- рассмотреть социально-психологические мотивы, ценностные ориентации и другие факторы, влиявшие на многообразие форм социального поведения рабочих Урала и выделить те из них, которые
{ имели нормативный характер;
- выделить основные социокультурные и психологические детерминанты экономического поведения уральских рабочих и уровень их трудовой мотивации;
- выделить особенности политической психологии и нормы политического поведения рабочих Урала и их зависимость от макросоциальных факторов, особенностей их социальной психологии и
$ прошлого опыта;
К1
- проанализировать соотношение традиций и новаций в социально-психологическом облике, стереотипах мышления и поведения
уральских рабочих и на этой основе выявить реальный уровень
i модернизации их сознания в пореформенный период.
Хронологические рамки исследования позволяют на региональном примере проследить процесс формирования рабочего класса на этапе его перехода от подневольного к добровольному труду, эволюцию его социально-психологических качеств, связанную как с влиянием общероссийских социально-экономических процессов, так и региональных особенностей.
В это время начинается первый этап российской модернизации, что позволяет рассмотреть особенности вхождения одного из ее основных социальных субъектов в этот процесс, выявить влияние этой коренной перестройки российского социума на один из региональных отрядов рабочего класса страны, трудности, проблемы, особенности трансформации традиционного человека, каковым являлся в середине XIX в. уральский рабочий, в структуру индустриального общества, не только технически, но и культурно-исторически, социально-психологически.
При этом представляется важным акцентировать внимание на особенностях собственного потенциала духовности, ментальности уральских рабочих, выявить характер и эволюцию их требований к жизни в условиях трансформации российского общества рубежа XIX-XX вв., их интенции, выяснить, как им жилось, понять, к какому типу жизнедеятельности они склонялись больше всего. Помимо прочего, это имеет выход и на более глобальные вопросы и дает возможность прояснить, почему из многих вариантов развития российское общество избрало именно этот, почему оно отвергло другие варианты, почему сценарий развития России в начале XX в. принял именно такой, а не иной вид.
Л
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Барулин B.C. Российский человек в XX в. Потери и обретение себя. СПб., 2000. С. 12.
2. Заболотный Е.Б., Камынин В.Д., Тертышный А.Г. Урал накануне великих потрясений 1917 года (историографический очерк). Тюмень, 1997. С. 165.
3. Фельдман М.А. Рабочие крупной промышленности Урала в 1914-1941гг. Екатеринбург, 2001. С. 4.
4. Там же. С. 80.
5. Алеврас Н.Н. Аграрная политика правительства на горнозаводском Урале. Челябинск, 1996. С. 8.
6. Там же. С. 9.
7. Российский пролетариат: облик, борьба, гегемония. М, 1970. С. 6-8.
8. Гаврилов Д.В. Рабочий класс Урала в период домонополистического капитализма. 1861-1900. М, 1985. С. 5.
ГЛАВА I. Методология, историография и источники исследования
§ 1. Методологические основы исследования
Доминанта процессов, проходивших в 70-х - нач. 90-х годов в мировой исторической науке, гуманитарии в целом, - стремление преодолеть односторонний сциентизм в интерпретации дел человеческих, сохранив вместе с тем, по возможности, наработанное предшествующей традицией теоретико-методологическое наследие. От резкой конфронтации «старых» и «новых» путей историоописания, характерной для 50-60-х годов, сообщество историков пришло к осознанию необходимости их диалога, который мог бы сблизить различные отрасли человекознания. При этом речь идет не о 9 простом «сложении» разнонаправленных подходов, но о выработке
Ф качественно новых методологий, по-новому понимающих природу человека,
его место в истории, содержание исторического познания и научного познания как такового.
Главный ориентир нынешний «историографической революции» (по
М.А. Баргу) - желание антропологизировать историю, максимально насытить
. ее человеческим содержанием1. Именно на это нацелено подавляющее
большинство современных попыток междисциплинарного синтеза, о
необходимости которого много писалось и в прошлом, в частности в 60-е г.
«новыми научными» историками, но контуры и, главное, стержень которого
- сейчас выглядят гораздо определеннее. В каком-то смысле речь идет о
процессе выработки некоего интегрального знания о человеке в его
взаимоотношениях с окружающей реальностью.
Новая модель исторического познания подразумевает не только новое
видение онтологии исторического процесса. Переосмысливается и сам
процесс исторического познания. Актуализируется активное
интерпретирующее воздействие историка на предмет своего
# исследовательского интереса, то обстоятельство, что субъект-объектные
ш отношения строятся как «диалог между историком и людьми прошлого...
10
Задавая свои вопросы источнику, историк обращается к его создателю и к людям, которые разделяли с последним его взгляды на жизнь. Историк пытается их расшифровать и возвратить им жизнь».2 Другими словами, история перестает быть для историка простой совокупностью подлежащих систематизации кирпичиков-фактов, подверженной аналитическим процедурам, внешней по отношению к познающему мертвой данностью, но становится живой реальностью, неотъемлемой частью которой осознает себя историк.
Методология данного исследования строится с учетом высказанных предварительных замечаний.
При определении мы учитывали, во-первых, общий, конкретно- исторический характер нашего исследования. Во-вторых, междисциплинарность проблемы по самой ее сути, требующей не только заимствования и использования методов смежных научных дисциплин (различных отраслей психологии, социологии и др.), но и их синтеза при главенстве собственно исторических методов. В-третьих, сравнительно-исторический, компаративистский тип нашего исследования, определяющий специфику ракурса рассмотрения проблемы и некоторых подходов в ее изучении. При этом автор опирался на следующие методологические принципы.
Значительными разрешающими возможностями для решения поставленных нами проблем обладает теория модернизации. Описываемый в ее рамках переход от традиционного к индустриальному обществу затрагивает все сферы его развития: экономическую, социальную, политическую, правовую, культурную; происходит комплексно, системно.
В конечном счете, успех модернизации, ее темпы и минимизация «побочных эффектов» зависят от синхронизации трансформации всех общественных подсистем. Сбой в любой из них или разноскоростной режим их эволюции негативно сказывается на общем характере развития, способны деформировать или замедлить модернизационные процессы.
11
Максимальной результативности модернизация достигает тогда, когда параллельно процессам технико-технологической реконструкции идет «пропитывание» общества идеями модернити и формируется трудовая этика, адекватная задачам индустриального роста, когда на смену человеку традиционного общества с присущими ему ментальными ориентирами приходит человек индустриального общества.
Другой вариант неорганичной модернизации показывает, насколько отставание, повышенная иннерционность психоментальной сферы могут блокировать весь процесс, влиять на скорость и формы общественных преобразований.
Более того, с точки зрения С. Блэка, основным содержанием процесса модернизации, имеющего пять аспектов (интеллектуальный, политический, экономический, социальный, психологический) является смена модели поведения, переход от нерациональной модели традиционного общества к рациональной в индустриальном обществе3.
Так или иначе любую модель модернизации невозможно рассматривать без исторически сложившегося социокультурного контекста и правомерно определить как «процесс трансформации ментальности» (И.В. Герасимов). Способность национальной традиционной культуры в весьма краткий срок приспособиться к процессу изменений играет очень большое значение. Речь идет не только об усвоении новых ценностей и переосмыслении прежних, но и о социально-психологической перестройке группового сознания4. При этом несмотря на различные оценки российской традиционной культуры (ее слишком прочная ускоренность в России или, наоборот, недостаточная развитость, неустоявшийся характер) все исследователи считают ее влияние одним из ведущих факторов отечественной модернизации.
В этом смысле модернизационный подход не противоречит ни социокультурным, ни цивилизационным аспектам. Последние, во многом определяют модели модернизации, режим и темпы преобразований. Не случайно, постмодернистская критика модернизации, показывающая ее
12
пределы, подчеркивает роль именно социокультурных и ментальных факторов.
Являясь вариантом линейного развития и одновременно представляя собой «множественные модерны», модернизационная теория как бы связывает формационный и цивилизованный подходы, каждый из которых имеет свои эвристические пределы.
Модернизация России тесно связана с историей рабочего класса Урала. Начавшись после отмены крепостного права, отменившей подневольный труд на уральских заводах, она способствовала его формированию в этом регионе.
Различные сферы российской модернизации развивались неравномерно, анклавно, дисперсно, при определяющей роли экономического сектора и задержки остальных. Это очевидное обстоятельство в полной мере относится и к Уралу. Более того, несмотря на общероссийскую направленность капиталистической эволюции уральской экономики, Урал, на наш взгляд, можно определить как сверхнеорганичную разновидность неорганичной модернизации.
При этом препятствием на пути модернизации в крае являлась не столько многоукладность уральской промышленности, сколько порожденные ею особенности культурно-бытового уклада и социальной психологии местных рабочих, которые позволяют считать горнозаводской Урал одной из российских провинциальных культур5.
Все это дает основание отнести Урал к локальному варианту российской модернизации, на примере которого отчетливо прослеживается взаимосвязь и взаимовлияние ее различных аспектов и, прежде всего, роль социокультурного и психоментального факторов.
При анализе психологических сюжетов нашего исследования мы опирались на принципы исторической психологии, выдвинутые историками школы «Анналов», ведущим из которых является осознание и понимание эпохи, исходя из нее самой, без оценок и мерок чуждого ей по духу времени6.
13
Этот принцип близок идее непосредственного проникновения в историческое прошлое В. Дильтея, согласно которой «понимание» как метод познания духовных явлений характеризуется способностью исследователя «вживаться» в изучаемую эпоху, поставить себя на место создателя источника и таким образом понять смысл исторического явления7.
На ее основе строится метод психологического реконструирования (переживания), то есть интерпретация исторических текстов путем воссоздания внутреннего мира их автора, проникновения в ту историческую атмосферу, в которой они возникали, с максимальным приближением к конкретной психологической ситуации. Позднее под методом психологической реконструкции стали понимать восстановление определенных исторических типов поведения, мышления, восприятия и т.д., основанное на интерпретации памятников духовной и материальной культур; своего рода «психологическую палеонтологию»8, и признали этот метод как основной для психолого-исторического исследования.
Близки теме нашего исследования проблематика и методы социальной истории, которые в последнее десятилетие являются наиболее популярными в мировой исторической науке. «Объектом внимания социальной истории могут стать совершенно незнакомые для отечественной историографии сюжеты, которым раньше не придавалось особого значения... В центре внимания социальной истории оказывается человек, причем не сам по себе, а как элементарная клеточка живого и развивающегося общественного организма»9. В сферу интересов социальной истории входят такие вопросы, как «человек и его положение в обществе, проблемы духовной жизни в широком плане, человек в различных взаимосвязях и ситуациях, в социальной среде и в системе разнородных групп, в семье и в повседневной жизни»10. Ей свойственны междисциплинарный характер, комплексные подходы и весьма широкая проблематика, включающая в том числе области психоистории, устной истории, истории этносоциальных конфликтов и др. Ее методы и подходы могут быть успешно применены при изучении историко-
14
психологических явлений. В частности, близок нашей проблеме взгляд на I общественные процессы не «сверху», через «официальный дискурс»,
который воплощает язык власти и идеологии, а как бы «снизу» и «изнутри»,11 глазами простого человека, рядового обывателя. Вместе с тем, безусловно, необходимо видеть исторические явления объемно, «голографически»: сопрягать историю «снизу», «изнутри» и «сверху», видеть взаимосвязь собственно психологических и идеологических процессов, духовных и властных, политических механизмов.
Ключевым для задач нашего исследования является историко-сравнительный метод, который позволяет наиболее продуктивно изучать психологию рабочих на различных этапах общественного развития, раскрыть
- общее и особенное в проявлении массовых психологических явлений,
проследить их историческую эволюцию. Одновременно с возможностью анализа эволюции облика рабочих такой подход позволяет выйти на уровень соотношения особенностей психологии различных социальных групп (прежде всего нас интересует крестьянство), групповой и общенациональной психологии, найти точки соприкосновения с современностью.
Методологические основы работы определяются также разнообразным кругом теоретических разработок отечественного и зарубежного обществознания по проблемам социальной психологии. Решение исследовательских задач осуществляется на основе широкого междисциплинарного синтеза, путем адаптации положении и выводов
* различных гуманитарных дисциплин.
При определении исходных методологических позиций необходимо считаться с тем, что до настоящего времени не сложилось общепринятой системы понятий, категорий и принципов социальной психологии. С учетом этой научно-познавательной ситуации мы не ставим задачу систематической характеристики понятийного аппарата и ограничимся в данной главе лишь
^ выделением ключевых понятий и принципов, другие же дефиниции будут
• раскрываться по ходу изложения материала в связи с теми или иными
15
конкретными вопросами.
} Прежде всего необходимо определить содержание исходного понятия
«социальная психология», которое в имеющихся публикациях трактуется по-разному. Так, очень распространенным является представление о социальной психологии как низшем уровне общественного сознания в противоположность «идеологии» как высшему, теоретически систематизированному его уровню12.
С точки зрения задач исторического исследования более продуктивной представляется трактовка социальной психологии как массового (наличного, реального) сознания, которое в определенном, исторически обусловленном сочетании синтезирует элементы как обыденного, так и теоретического
в сознания. Отражая объективные условия существования той или иной
общности и вместе с тем соответствующее идеологическое воздействие, массовое сознание является фактором, непосредственно определяющим поведение больших социальных групп13.
Соглашаясь с таким функциональным (по месту в социальном процессе) определением исходного понятия, мы вместе с тем не считаем возможным отождествить социальную психологию с какой-то разновидностью общественного сознания. Не случайным является выбор в качестве объекта исследования именно социальной психологии, а не общественного сознания. Это диктуется неправомерностью сведения психики к сознательной деятельности, большой, а возможно, даже решающей (по 3. Фрейду) ролью в ней бессознательного компонента.
Во избежание недоразумений следует сделать еще одно терминологическое разъяснение. В имеющейся литературе понятие «социальная психология» нередко употребляется в двояком смысле, для определения различных объектов. С одной стороны, так именуется одна из гуманитарных дисциплин, объектом изучения которой является «социальная
; щ психика»14. С другой стороны, термин «социальная психология» применяется
• и для обозначения самой этой сферы социальной реальности15. Конечно, с
16
точки зрения точности определения, объект данной работы было бы предпочтительнее квалифицировать именно понятием «социальная психика», однако оно не стало употребительным, и мы, применяя термин «социальная психология» и в первом, и во втором смыслах, следуем сложившейся традиции.
Различные взгляды высказываются и на структуру социальной психологии, ее основные составные элементы. Наиболее распространенным является разделение различных социально-психологических явлений на относительно стабильные и более подвижные. Первые обычно определяются понятием «психологический склад и включают такие компоненты, как «характер, сам имеющий многообразные составные части, и черты, как более изменчивые в истории, но все же довольно долговременные комплексы привычек, обычаев, традиций, вкусов, предрассудков»16.
Одним из наиболее распространенных терминов для определения относительно стабильных психологических явлений выступает понятие «социальной установки» (аттитюда)17, под которой подразумевается субъективная ориентация индивидов на те или иные ценности, способы поведения.
Значительные возможности для изучения явлений социально-психологического склада дает категория «социальный стереотип», которая означает «схематически стандартизированный образ или представление о социальном объекте, обычно эмоционально окрашенные и обладающие
1Я
высокой устойчивостью . Социальные стереотипы могут играть роль эталонов (образцов) восприятия, отношения и поведения человека и могут служить материалом для изучения социально-психологических особенностей людей прошедших времен19.
Для определения более подвижных психических феноменов используется прежде всего понятие «психический процесс», отражающее динамику психики в противовес понятием «психическое свойство» как
20
• выражение устойчивости
Э
17

Получить работу