Введение
Изучение связей писателей, принадлежащих к разным национальным культурам, является важным направлением развития современного литературоведения. Сравнительно-исторический подход, с одной стороны, помогает определить своеобразие их собственной творческой манеры, с другой стороны, способствует установлению художественно-эстетических закономерностей мирового литературного процесса. Тема «А.П.Чехов и И.В.Гете» представляет в этом смысле особый интерес, поскольку в исследованиях, посвященных влиянию немецкого классика на русскую литературу, она практически не затрагивается. В монографии В.М.Жирмунского «Гете в русской литературе» (1936) о Чехове не сказано ни слова. В статье Н.Д.Старосельской с многообещающим названием «Русский Фауст» (1993) подробно рассматриваются только произведения А.С.Пушкина и Ф.М.Достоевского. М.И.Бент, рассуждая в монографии «Вертер, мученик мятежный» (1997) о "русских путях" гетевского героя, останавливается на творчестве А.И.Герцена. В сборнике «Гете в русской культуре XX века» (2001), который является «своеобразным продолжением классического труда В.М.Жирмунского», не раз упоминаются имена современников Чехова, но его творчество остается за границами исследования1. Подобная картина сложилась и в немецком литературоведении: авторы одних работ сознательно ограничивают свою задачу первой половиной XIX века2, авторы других - от И.С.Тургенева, Ф.М.Достоевского и Л.Н.Толстого сразу переходят к К.Д.Бальмонту, Д.С.Мережковскому и А.Белому3. Разработкой названной темы занимаются в основном отечественные и зарубежные ученые -"чеховеды", и не без успеха. Свидетельство тому - многочисленная, хотя и небольшая по объему (статьи и главы монографий) научная литература.
Первым критиком, который попытался провести параллели между творчеством Чехова и Гете, был Д.С.Мережковский. В статье «Старый вопрос по поводу нового таланта», опубликованной в 11-ом номере «Северного вестника» за 1888 год, он сравнивает героя рассказа «На пути» Лихарева и гетевского Фауста. По мнению современной исследовательницы Е.Толстой, эта статья сыграла важную роль в жизни Чехова. В монографии «Поэтика раздражения» (1994) Толстая прослеживает историю
' Якушева В.Г. "Русский Гете" глазами минувшего века // Гете в русской культуре XX века. М., 2001. С. 6.
2 Rothe H. Goethes Spuren im Beginn des russischen Realismus (1845-1860) // Goethe und die Welt der Slawen. Giessen, 1981; Keller W. Goethe und Rupiand - ein Bild aus Fragmenten // Russen und Rupiand aus deutscher Sicht 18. Jahrhundert: AufklSrung. MUnchen, 1987.
3 Gorlin M. Goethe in Rupiand (Teil 2) // Zeitschrift fiir slawische Philologie. Bd. 10. Leipzig, 1933; Schneeweis E. Goethe und Rupiand // Zeitschrift filr Slawistik. Bd. 31. Berlin, 1986. № 5; Gronicka A. The Russian image of Goethe (Vol. 2: Goethe in Russian literature of the second half of the 19th century). Philadelphia, 1985.
литературных и личных отношений Чехова и Мережковского сквозь призму восприятия обоими писателями творчества Гете4.
В 1958 году Л.П.Громов включает в свою монографию «Реализм А.П.Чехова второй половины 80-х годов» сопоставительный анализ трагедии Гете «Фауст» и повести Чехова «Скучная история», открывая тем самым новую литературоведческую традицию.
Громов обращает внимание на следующее обстоятельство: «большое количество высказываний о Гете сосредоточено в письмах Чехова того периода, когда созревал и развивался замысел «Скучной истории»»5. А это, по мнению исследователя, «дает право утверждать, что в числе литературных источников, близких автору «Скучной истории», был прежде всего «Фауст» Гете»6. Кроме того, полагает Громов, Чехов был знаком со статьей В.Г.Белинского «Славянский сборник Н.В.Савельева-Ростиславовича» (1845), в которой критик дает глубокую трактовку гетевской антитезы "Фауст - Вагнер". Именно поэтому чеховская характеристика прозектора Петра Игнатьевича в повести «Скучная история» совпадает отдельными образными выражениями с характеристикой Вагнера в статье Белинского. Например, у Белинского читаем: «Вагнер ограничен и, как говорится, недалек и пороха не выдумает... Вагнер в науке видит не науку, а свою мысль и свое самолюбие. Он... садится на науку, как на лошадь, зная вперед, куда привезет она его»7. Почти то же самое написано о прозекторе у Чехова: «это ломовой конь, или, как иначе говорят, ученый тупица... пороха он не выдумает» (7, 260-261). Близка была автору «Скучной истории», по мнению Громова, также мысль Белинского о том, что «человек, который посвящает себя науке, не только может, должен быть живым человеком»8. К такому же выводу приходит в повести Чехова профессор Николай Степанович: «во всех моих суждениях о науке, театре, литературе, учениках и во всех картинках, которые рисует мое воображение, даже самый искусный аналитик не найдет того, что называется общей идеей или богом живого человека. А коли нет этого, то, значит, нет и ничего» (7, 307). В то же время, замечает Громов, чеховский Фауст и чеховский Вагнер, «имея общие черты с героями Гете, содержат одновременно свои особенности, свои приметы, связанные с другой эпохой, другой национальной почвой»9.
Проблеме рецепции «Фауста» Гете в «Скучной истории» Чехова посвящена глава монографии В.Б.Катаева «Литературные связи Чехова» (1989). Катаев выделяет несколько
44 Подробнее статья Д.С.Мережковского и монография Е.Толстой рассматриваются во второй главе
диссертации.
5 Громов Л.П. Реализм А.П.Чехова второй половины 80-х годов. Ростов-на-Дону, 1958. С. 173.
6 Там же.
Белинский В.Г. Славянский сборник Н.В.Савельева-Ростиславовича // Белинский В.Г. Поли. собр. соч.: в 12-ти т. Т. 9. М-Л., 1955. С. 182-183.
8 Там же.
9 Громов Л.П. Реализм А.П.Чехова второй половины 80-х годов. Ростов-на-Дону, 1958. С. 174-175.
возможных аспектов сопоставления произведений. Во-первых, исходная ситуация: «Ученый, достигший вершин своей науки, пользующийся всеобщим почетом и признательностью, окруженный учениками и последователями, разочарован в прожитой жизни...»10. Во-вторых, конфигурация персонажей: «Фауст — его помощник Вагнер и Николай Степанович - прозектор Петр Игнатьевич. И тут и там томление духа героя, его святое недовольство собой и наукой оттеняется самодовольством и уверенностью ученого сухаря, педанта, ограниченного в своей вере во всесилие схоластики...» . В-третьих, отдельные сцены: «герой «Скучной истории» издевается над нерадивым студентом, Мефистофель в «Фаусте» — над чересчур ретивым и доверчивым»12. В-четвертых, характеристика героев Гете и Чехова: и Фауст, и Николай Степанович не ищут забвения своих духовных мук в религии. «Николай Степанович до конца сохраняет веру в науку -Фауст отвергает схоластическую науку во имя живой жизни, но оба они сосредоточены на земном. «Бог живого человека», о котором говорит Николай Степанович, и фаустовский «бог, обитающий в груди моей», - совсем не то, что Бог в «Смерти Ивана Ильича», которого зовет и обретает перед смертью толстовский герой»13.
В данном случае, замечает Катаев, не следует представлять позицию Чехова как позицию воинствующего атеиста: его отношение к религии было гораздо сложнее, чем это может показаться на первый взгляд. В начале 90-х годов Чехов делает в своей записной книжке запись: «Между "есть бог" и "нет бога" лежит целое громадное поле, которое проходит с большим трудом истинный мудрец. Русский же человек знает какую-нибудь одну из этих двух крайностей...» (17, 33-34). По мнению Катаева, «это суждение есть тонкая и глубокая парафраза на тему из «Фауста» Гете»14. Речь идет об ответе Фауста на вопрос Маргариты, верит ли он в бога. Фауст говорит следующее:
Кто, на поверку,
Разум чей
Сказать осмелится: "Я верю"?
Чье существо
Высокомерно скажет: "Я не верю"?15
Сравнивая Фауста и Николая Степановича, Катаев не случайно упоминает название повести Л.Н.Толстого. По его мнению, фаустовская тема в сознании Чехова конца 80-х годов соотносилась прежде всего с Толстым. Как известно, Чехов знал и ценил
10 Катаев В.Б. Скучная история: русский Фауст // Катаев В.Б. Литературные связи Чехова. М., 1989. С. 87. " Там же. С. 87-88.
12 Там же. С. 88.
13 Там же. С. 94-95.
14 Там же. С. 96.
"Гете И.В. Фауст (перевод Б.Л.Пастернака)// Гете И. В. Собр. соч.: в 10-ти т. Т. 2. М., 1976.С. 132.
творчество великого русского писателя, однако ему не нравились те идеи, которые он проповедовал в своих художественных и публицистических произведениях конца 80-х -начала 90-х годов. В своей повести, считает Катаев, «Чехов спорит с Толстым, который, как и герой «Скучной истории», в состоянии отчаяния и растерянности готов перечеркнуть всю свою прошлую замечательную деятельность. Чехов полемизирует с Толстым, который отрицает не только несправедливые общественные и экономические отношения, но и современную цивилизацию в целом, прежде всего современную науку» . Если гетевский Фауст готов отказаться от научных знаний вообще, то чеховский Николай Степанович «презирает лишь мишуру научных и общественных знаний и регалий, узость и педантизм в науке, но не науку»17.
И все же, по мнению Катаева, Николай Степанович - это "русский Фауст", и его национальные черты отражены уже в названии повести. История героя "скучная", потому что скука - «обозначение строя жизни, которой живет он и окружающие его люди»18. В русской литературе уже был Фауст скучающий - пушкинский Фауст (хотя Фаусту Гете это чувство тоже было знакомо). В чеховскую же эпоху скука стала болезнью целого поколения. Существует также другой, «смысловой аспект заглавия повести, и он подсказывается ее литературными связями»: то, что чувствует Николай Степанович, «в ином, грандиозном масштабе было пережито Толстым, а еще раньше - гетевским Фаустом, а еще несравненно раньше - героем и повествователем «Книги Екклезиаста»»19.
««Скучная история» Чехова и «Фауст» Гете» - так называется статья Н.Е.Разумовой, опубликованная в 17-ом номере сборника «Проблемы метода и жанра» (1991). По мнению исследовательницы, за главным героем «Скучной истории» Николаем Степановичем просматриваются «два слоя, два архетипа, генетически связанных друг с другом, - фаустовский и экклезиастовский»20. Во всех трех произведениях -«Экклезиаст», «Фауст», «Скучная история» - одинаков исходный пункт: герой достигает определенных высот премудрости и обнаруживает тщетность своих земных трудов. Результатом этого "прозрения" становятся горькие одинокие ночные бдения и пессимизм. Однако «Экклезиаст» и «Фауст» предлагают разные выходы из кризиса. В первом случае речь идет об отказе от мятежных устремлений человеческого духа во имя наслаждений простейшими радостями жизни, поскольку, «заключая в себе извечный закон бытия, человек самодостаточен и одинок; его индивидуальные устремления не имеют смысла,
16 Катаев В.Б. Скучная история: русский Фауст// Катаев В.Б. Литературные связи Чехова. М., 1989. С. 90-91.
17 Там же. С. 91.
18 Там же. С. 92.
19 Там же. С. 93-94.
20 Разумова Н.Е. «Скучная история» Чехова и «Фауст» Гете // Проблемы метода и жанра. Вып. 17. Томск, 1991. С. 164.
так как он обречен; ему остается принимать жизнь, как она есть»21. Во втором случае герой «демонстрирует поведение отдельной личности, которая духовно связана с человечеством, берет на себя груз его скорбей и забот и до конца деятельна во имя его» . Духовная драма Николая Степановича, утверждает Разумова, «протекает как терпящая крах попытка одолеть экклезиастовскую модель мировосприятия фаустовской моделью» и проходит в своем развитии три этапа: «все углубляющийся пессимизм, порожденный болезнью и близостью смерти», который «разбивает весь мир на одинокое, страдающее "я" и чуждых, непонимающих и кажущихся понятными "других"»; «прорыв обобщающего мировосприятия героя» ("воробьиная ночь"); «равнодушие, подобное тому, которое противопоставлено "Экклезиастом" гибельному пессимизму» .
Сравнивая «Фауста» и «Скучную историю», Разумова дополняет число возможных сюжетных перекличек. Так, по ее мнению, кроме "Фауста" и "Вагнера", здесь можно обнаружить "Мефистофеля" и "Гретхен". Черты Мефистофеля проступают в облике Михаила Федоровича: у него черные брови, которые резко контрастируют с седыми волосами; он наделен необыкновенными свойствами (может долго пить не пьянея); его характерной особенностью является едкая насмешливость, всеосуждающее злословие, сочетающееся со скепсисом и исключительной проницательностью. Роль Гретхен в повести исполняет Катя. В детстве ее отличает «необыкновенная доверчивость», да и позднее Николай Степанович получает от нее письма, в которых много «молодости, душевной чистоты, святой наивности», хотя они и пестрят ошибками - так же как и у Гретхен, «необразованность Кати служит приметой ее милой естественности» (7, 268, 271)24. Похожи и их судьбы: разочарование в любимом человеке, смерть ребенка, презрение окружающих. В то же время, замечает Разумова, и Катя, и Михаил Федорович существенно отличаются от своих прототипов: «Катя, в отличие от Гретхен, не обретает очистительной гибели и влачит постылую жизнь...», а в характере Михаила Федоровича есть инородное начало — «что-то кроткое, молящееся, чистое» во взгляде, обращенном на Катю...»(7,286)25.
Согласно другой, распространенной среди исследователей точке зрения, много общего существует между трагедией «Фауст», романом «Страдания юного Вертера» и комедией «Чайка».
Г.А.Бялый в монографии «Чехов и русский реализм» (1981) обращает внимание на сходство мистерии Треплева со второй частью «Фауста». По его мнению, пьеса Треплева
21 Там же. С. 164.
22 Там же.
23 Там же. С. 165.
24 Там же. С. 162.
25 Там же. С. 163.
не просто написана в духе романтической символики, «ее идеи, образы и стиль восходят, скорее всего, к мистериям в духе Гете и Байрона, в которых действуют и произносят монологи персонифицированные философско-эстетические категории»26. Дело в том, пишет Бялый, что «вторая часть «Фауста» кончается торжественным апофеозом, мировой гармонией, победой вечной женственности над сатанинскими силами, мистерия Треплева завершается "гармонией прекрасной", победой мировой души (которая ведь тоже есть воплощение вечной женственности) над дьяволом, "началом материальных сил"»27. Кроме того, замечает исследователь, в произведении Гете «декламационное "действие" происходит на фоне горных ущелий, леса, пустынных скал, у его молодого последователя - на фоне озера, леса, восходящей луны»28.
Л.З.Трегубов и Ю.Р.Вагин в работе «Эстетика самоубийства»'(1993) отмечают родственные черты между Треплевым и Вертером: оба молоды, влюблены, несчастны и оба совершают самоубийство. Тем не менее, считают исследователи, трагическая судьба героев воспринимается по-разному. Кончина Вертера овеяна сентиментальной романтикой и выглядит как гармоничное завершение жизни. Треплев, напротив, умирает "буднично", и его смерть вызывает у читателя противоречивые чувства.
Более детально сравнивает Вертера и Треплева М.Шейкина в статье «На подступах к «Чайке» (Немецкие литературные и реальные источники пьесы)», опубликованной в сборнике «Молодые исследователи Чехова» (1996). Прежде всего, замечает Шейкина, героев Гете и Чехова объединяет социальное происхождение. В начале пьесы Треплев говорит о себе: «Кто я? Что я? Вышел из третьего курса университета по обстоятельствам, как говорится, от редакции не зависящим, никаких талантов, денег ни гроша, а по паспорту я — киевский мещанин» (13, 8-9). Вертер тоже не может похвастаться благородным происхождением, он - представитель среднего класса, бюргер. Еще один штрих биографии сближает героев: «они лишены отца, а с матерью не имеют духовной связи. Наиболее ярко этот мотив как бы изначального сиротства выступает в «Чайке»»29.
Сходство Треплева и Вертера, считает Шейкина, можно увидеть также в том, что по натуре они — поэты, и потому забвения своим горестям ищут в творчестве (один переводит Оссиана, другой создает мистерию о Мировой душе) и природе30.
Безусловно, общим моментом в судьбах героев является добровольный уход из жизни, и в этом смысле интересен эпизод из ранней биографии Чехова, на который
26 Бялый Г.А. Чехов и русский реализм. М., 1981. С. 78-79.
27 Там же. С. 79.
28 Там же.
29 Шейкина М. На подступах к «Чайке» (Немецкие литературные и реальные источники пьесы) // Молодые исследователи Чехова. М., 1996. С. 55.
30 Там же. С. 55-56.
обращает внимание Шейкина. В одном из писем 1888 года Д.В.Григорович предлагает ему взять в качестве героя русского юношу, который совершает самоубийство по причинам, «гораздо важнее и глубже причин, заставивших Вертера наложить на себя руки»31. Размышляя над предложением Григоровича, Чехов приходит к выводу: «на измучивший всех вопрос нужен и мучительно сильный ответ» . Этот ответ, по мнению Шейкиной, он дает в рассказе «Володя» и пьесе «Чайка».
Однако не только самоубийство сближает заключительные сцены в произведениях Гете и Чехова. Общее, считает Шейкина, можно увидеть и в способе изображения этого события, и в его авторской оценке. С одной стороны, в конце романа Гете, так же, как и в последнем действии пьесы Чехова, природа оплакивает близящуюся гибель героя, с другой - строгий тон повествования в «Вертере» в чем-то совпадает с сухой и внешне беспристрастной репликой Дорна в финале «Чайки» .
Кроме «Скучной истории» и «Чайки», особым вниманием исследователей в связи с "темой Гете" пользуется рассказ Чехова «Черный монах».
М.Л.Семанова в статье «Современное и вечное (Легендарные сюжеты и образы в произведениях Чехова)», опубликованной в сборнике «Чеховиана: статьи, публикации, эссе» (1996), анализирует следы легенды о Фаусте в сюжете «Черного монаха». По мнению исследовательницы, в образе главного героя рассказа — магистра философии Коврина - «угадываются черты духовной жизни Фауста, героя народной книги XVI в. «История о докторе Иоганне Фаусте» и созданных на основе народной легенды творений Гете, Марло, Лессинга и др.»34. С Фаустом, утверждает Семанова, чеховского героя роднит жажда познания истины и уверенность в высоком назначении человека. Его также мучают сомнения: можно ли обрести счастье в торжестве добра, справедливости, любви и в то же время довериться духу зла? Однако, замечает исследовательница, «в финале чеховского рассказа нет ни примирения противоречий, ни фаустовских упреков демону-искусителю...»35. Действительно, Коврин умирает, чувствуя одновременно вину перед близкими и радость от последней встречи с черным монахом.
Интересное сопоставление «Фауста» и «Черного монаха» предлагает в монографии «Чехов и его проза» (1966) Т.Виннер. Коврин, пишет исследователь, сравнивает себя с великими историческими личностями и, подобно Фаусту, думает о себе как о человеке,
31 Переписка А.П.Чехова: в 3-х т. Т. 1.М., 1996. С. 300.
32 Там же. С. 303.
33 Шейкина М. На подступах к «Чайке» (Немецкие литературные и реальные источники пьесы) // Молодые исследователи Чехова. М., 1996. С. 56.
34 Семанова М.Л. Современное и вечное (Легендарные сюжеты и образы в произведениях Чехова) // Чеховиана: статьи, публикации, эссе. М., 1996. С. 121.
35 Там же. С. 122.
8
который стремится к все-знанию. Эта аналогия поддерживается очевидным сходством между черным монахом и Мефистофелем, а также между Таней, чья жизнь разрушена заблуждением (манией величия) Коврина, и гетевской Маргаритой. Тем не менее, утверждает Т.Виннер, сравнение Коврина с Фаустом вызывает (в сознании читателя) ироничное отношение к чеховскому герою, поскольку, в отличие от Фауста, Коврин -посредственный человек, который только маскируется под интеллектуального гиганта: такой же незначительный, как стадо, которое монах учил его презирать. Таким образом, аналогия «Фауста» и «Черного монаха» иронична, потому что Коврин не обладает величием Фауста, а черный монах не способен дать ответы на основные вопросы бытия и не обладает дерзкой силой Мефистофеля36.
Как справедливо замечает Катаев в статье «Чехов и мифология нового времени», опубликованной в 5-ом номере журнала «Филологические науки» за 1976 год, сопоставление «Черного монаха» с мифом нового времени, мифом о Фаусте, позволило Виннеру углубленно проанализировать философский аспект рассказа, однако ему не удалось избежать упущения. Дело в том, что черный монах у Чехова не мифический персонаж, а галлюцинация больного человека, и поэтому объективная оценка поведения Коврина затруднена. «В «Черном монахе», - пишет Катаев, - отчетливо звучит трагическая ирония Чехова, вновь рассказывающего историю об обыкновенном человеке, разбитом жизнью «на манер тысячепудового камня», и невозможно объяснить эту иронию лишь тем, что рассказ Чехова является «ослабленной версией мифа»»37.
Среди работ, посвященных изучению темы «А.П.Чехов и И.В.Гете», особенно следует отметить те, авторы которых пытаются дать общую характеристику отношения Чехова к Гете.
Наиболее последовательно и аргументированно это удалось сделать В.Илиеву в статье «Гете у Чехова (Жажда деятельности)», опубликованной в 5-ом номере журнала «Sravnitelno literaturoznanie» за 1985 год. В начале статьи Илиев дает краткий обзор монографии В.М.Жирмунского «Гете в русской литературе» и обращает внимание на отсутствие в ней чеховской темы. Свою задачу он видит в том, чтобы ответить на вопрос: каково было отношение Чехова к Гете и существовало ли оно вообще? В качестве материала исследования Илиев берет упоминания о Гете в 30-томном собрании сочинений Чехова, правда, оговаривается при этом, что некоторые из них дают мало информации для решения главного вопроса. К таким упоминаниям он, в частности, относит шуточные обращения "Эгмонт" - "Альба" в переписке Чехова и И.Л.Леонтьева-Щеглова в период с
36 Winner Т. "The Black Monk" // Winner T. Chekhov and His Prose. New York, 1966. P. 116-119.
Катаев В.Б. Чехов и мифология нового времени // Научные доклады высшей школы. Филологические науки. 1976.№5.С. 73.
декабря 1887 по май 1888 года. Далее Илиев подробно описывает гетевские аллюзии и реминисценции в произведениях Чехова, начиная с пьесы «Безотцовщина» и заканчивая рассказом «В усадьбе». В заключительной части статьи он рассматривает экклезиастический мотив в творчестве Чехова и соотносит его с «Фаустом» Гете. Анализируя высказывания Чехова в письмах и записных книжках, а также рассказы «Огни», «Степь», «Невеста», драму «Три сестры», исследователь приходит к выводу, что главным мотивом чеховского творчества является мотив труда. Именно труд, по мнению Илиева, Чехов противопоставляет бездеятельности и скуке русского человека, а также соломоновой тоске по вечной мудрости. Лучшие герои Чехова, замечает Илиев, как и он сам, стремятся к деятельности: только благодаря ей они могут обрести счастье и смысл жизни. Подобное решение важнейшей проблемы человеческого существования предлагает и Гете в трагедии «Фауст» .
Мотив труда в пьесах Чехова «Три сестры» и «Вишневый сад» рассматривает Р.Манн в статье «Остановившиеся часы: Чехов и Гете», опубликованной во 2-ом номере журнала «Germano-Slavica» за 1988 год.
Манн обращает внимание на нереализованный Чеховым замысел драмы о царе Соломоне и высказывает предположение, что она (так, как ее задумал Чехов) должна была быть совершенно "фаустианской". Чехов, по мнению исследователя, безусловно, видел параллель к Фаусту в Соломоне: правитель и строитель Фауст достигает "мнимого", призрачного счастья - царь Соломон, несмотря на великие деяния, испытывает в конце жизни тоску и разочарование.
В пьесе Чехова «Три сестры», замечает Манн, основной тоже является проблема человеческого счастья. Философские рассуждения на эту тему — любимое занятие Вершинина и Тузенбаха. Оба уверены в том, что трудиться во имя будущего — обязанность современного человека, однако Вершинин считает индивидуальное счастье в настоящем обманом, недостижимой мечтой, Тузенбах настаивает на обратном и говорит, что он счастлив. По мнению Манна, Вершинин и Тузенбах - наиболее ярко очерченные "фаустианские персонажи". На эту связь Чехов намекает второстепенными деталями: Вершинин жил раньше в Москве на Немецкой улице; его полоумная жена, склонная к самоубийству, напоминает Гретхен; Тузенбах по происхождению немец, на что указывает его фамилия; кроме того, счастье Тузенбаха, как и счастье слепого Фауста, оказывается призрачным.
Особую роль в произведениях Чехова и Гете, считает Манн, играет символическая деталь - сломанные, остановившиеся часы. В драме Чехова китайские часы разбивает
38 Илиев В. Гьоте у Чехов (Тъга по труда) // Sravnitelno literaturoznanie. Sofia, 1985. Kn. 6. С. 51-69.
10
Чебутыкин. Когда-то они принадлежали матери сестер, в которую он был безнадежно влюблен. Свой поступок Чебутыкин комментирует следующим образом: «Может быть нам только кажется, что мы существуем, а на самом деле нас нет... никто ничего не знает. Что смотрите? У Наташи романчик с Протопоповым, а вы не видите...» (13, 162). В трагедии Гете часы упоминаются в сцене договора Фауста и Мефистофеля:
Едва я миг отдельный возвеличу,
Вскричав: «Мгновение, повремени!» -• Все кончено, и я твоя добыча,
И мне спасенья нет из западни.
Тогда вступает в силу наша сделка,
Тогда ты волен, - я закабален.
Тогда пусть станет часовая стрелка,
По мне раздастся похоронный звон.39
В конце жизни герой произносит заветные слова, предавшись мечтам о "новом мире", и — ошибается. Слепой Фауст не знает, что лемуры вместо водоотводного канала роют ему могилу. Кроме того, жертвой его "созидательной деятельности" становится пожилая чета, Филемон и Бавкида. По мнению Манна, сцена пожара и образы слуг Ферапонта и Анфисы в пьесе Чехова — прямая аналогия к трагедии Гете.
Таким образом, мотив труда в пьесе Чехова «Три сестры» Манн воспринимает в контексте антиутопических идей. Он называет также другие произведения русской литературы, в которых они нашли свое воплощение: «Бесы» Ф.М.Достоевского, «Мы» Е.И.Замятина, «Мастер и Маргарита» М.А.Булгакова. Их следы, считает исследователь, можно обнаружить и в пьесе Чехова «Вишневый сад»: план купца Лопахина по переустройству имения напоминает о разрушительной деятельности Фауста, а образ старого слуги Фирса, забытого своими хозяевами, - о судьбе Филемона и Бавкиды40.
Рассуждая об отношении Чехова к Гете, к интересному заключению приходит В.Бруфорд в статье «Гете и Чехов - либеральные гуманисты», опубликованной в 1957 году в сборнике «Gestaltung, Umgestaltung».
По мнению исследователя, на Чехова повлияло не столько творчество Гете, сколько идейное движение, к которому оно относилось и которое было неотъемлемой частью русской культуры XIX века. Свидетельство тому - общие черты в мировоззрении писателей. Прежде всего Бруфорд отмечает характерное для Гете и Чехова сочетание литературного гения с интересом к естественным наукам - которое, безусловно, нашло
39 Гете И.В. Фауст (перевод Б.Л.Пастернака) // Гете И.В. Собр. соч.: в 10-ти т. Т. 2. М., 1976. С. 61. В статье Манна цитируется английский перевод.
40 Mann R. The Breaking Clock: Chekhov and Goethe // Germano-Slavica (6). 1988. № 2. P. 83-90.
11
отражение и в их творчестве: оба стремились показывать в своих произведениях жизнь такой, какая она есть, хотя и не "списывали прямо с природы". Кроме того, считает Бруфорд, у Гете (в большей степени) и у Чехова (в меньшей степени) прослеживается связь с Античностью. В частности, и тот, и другой никогда не забывали о хрупкости красоты. Сходство, утверждает исследователь, обнаруживают также религиозные и этические взгляды писателей. Оба с недоверием относились к христианским догматам, а в человеке ценили внутреннюю свободу, способность к состраданию, искренность и самоуважение. При этом стремление к возвышенному в их душе сочеталось с ироничным отношением к жизни. По мнению Бруфорда, характерной особенностью произведений Гете - писателя «эпохи патриархального абсолютизма» - было изображение экономических, социальных и политических условий Германии как богом данных и неизменных. В произведениях же Чехова царская Россия никогда не выглядела идиллически. Однако, замечает исследователь, это различие не следует преувеличивать, поскольку и тот, и другой, вне всякого сомнения, были по натуре "свободными художниками"41.
Определить особенности отношения Чехова к Гете на разных этапах творчества — такую задачу поставил перед собой К.Йеггле в статье «А.П.Чехов и И.В.Гете», опубликованной в уже упомянутом сборнике «Чехов и Германия».
В начале статьи Йеггле говорит о популярности трагедии Гете «Фауст» в России во второй половине XIX века и о ее влиянии на литературу. В частности, он отмечает тему «Фауста» в произведениях И.С.Тургенева и высказывает предположение, что «подход Тургенева к Гете оказал определенное воздействие и на Чехова»42. Судя по известным биографическим материалам, утверждает далее Йеггле, Чехов познакомился с творчеством Гете еще во время учебы в гимназии, а в зрелые годы его интерес к немецкому писателю значительно усилился. Так, по ранним произведениям Чехова «разбросаны антропонимы Гете, Фауст, Маргарита: Гете как "классик" в одном ряду с Шопенгауэром, Шекспиром, Шиллером; Гете как "великий человек", "великий поэт", "великая историческая личность", в отличие от обычного человека; Фауст как "бунтарь" и "индивидуалист"; Маргарита как "воплощение красоты"»43. К концу 80-х годов, отмечает Йеггле, появляются признаки, указывающие на более глубокое увлечение Чехова творчеством Гете. Речь идет об упоминаниях Гете в рассказах «Страхи», «Хорошие люди», повести «Скучная история», а также в чеховской переписке. В конце статьи Йеггле
41 Bruford W.H. Goethe and Chekhov as Liberal Humanists // Gestaltung, Umgestaltung. Festschrift zum 75. Geburtstag von Hermann August Korff. Leipzig, 1957. P. 118-28.
42 Йеггле К. А.П.Чехов и И.В.Гете // Чехов и Германия. М, 1996. С. 33.
43 Там же.
12
обращается к письму Чехова А.С.Суворину от 15 мая 1889 года, в котором он «защищает равноценность и в то же время независимость друг от друга науки и искусства на примере Гете»44. Это высказывание Чехова, по мнению Йеггле, - «наилучший ответ на вопрос, какое значение для него имел веймарский классик; оно дает возможность почувствовать, что для Чехова естественник и поэт Гете, стремящийся и в жизни и при создании художественных произведений применять научные методы, был воплощением гармоничного союза науки и искусства»45.
Итак, несмотря на отсутствие темы «А.П.Чехов и И.В.Гете» в крупных научных трудах, посвященных литературным связям Гете и русских писателей, можно с уверенностью говорить о том, что она уже давно привлекает внимание как отечественных, так и зарубежных специалистов. На сегодняшний день существует немалое количество работ, в которых рассматриваются ее различные аспекты: в одних - проводится сравнительный анализ художественных произведений, в других - дается общая характеристика отношения Чехова к Гете на разных этапах творчества.
В то же время на общем фоне изучения русской гетеаны тема «А.П.Чехов и И.В.Гете» носит периферийный характер. Одна из причин сложившейся ситуации — недостаток фактического материала. Дело в том, что исследователи чаще всего ориентируются на упоминания Гете в 30-томном собрании сочинений Чехова, причем только на те, которые приводятся в именном указателе. На самом деле, их гораздо больше. Кроме того, свое внимание они в основном сосредотачивают на периоде с конца 80-х до середины 90-х годов, тогда как интерес к Гете Чехов проявляет на протяжении всей жизни.
Другая причина невнимания исследователей к названной теме касается специфики восприятия Чеховым творчества Гете. Как известно, он не знал немецкого языка - по крайней мере так хорошо, чтобы свободно читать художественные произведения. Тем не менее историю его знакомства с Гете можно "воссоздать". Для этого необходимо проанализировать переводы, а также художественную литературу, критические работы, театральные постановки, имеющие отношение к Гете, - все, что могло попасть в поле зрения Чехова и, соответственно, повлиять на его представление о немецком писателе.
Определенную сложность в изучении темы «А.П.Чехов и И.В.Гете» представляет также приписываемый Чехову "антитрадиционализм" - категорическое желание переосмыслить опыт литературных предшественников. Действительно, установка на активное новаторство была характерной чертой чеховского мировоззрения. Однако это не
44 Там же. С. 36.
17.
13
45 Там же. С. 36-37.
значит, что он отрицал значение культуры прошлого. Во всяком случае Чехов знал о том, что именно существующие в литературе универсалии определяют "право на бытие" художественных произведений в разные исторические эпохи. «Можно собрать в кучу все лучшее, созданное художниками во все века, - писал он А.С.Суворину в ноябре 1888 года, - и, пользуясь научным методом, уловить то общее, что делает их похожими друг на друга и что обуславливает их ценность. Это общее и будет законом. У произведений, которые зовутся бессмертными, общего очень много; если из каждого из них выкинуть это общее, то произведение утеряет свою цену и прелесть» (П. 3, 54). Чехов, безусловно, ориентировался в своем творчестве на достижения предшественников, и случай с Гете -не исключение.
Для того чтобы решить указанные выше проблемы и вывести изучение темы «А.П.Чехов и И.В.Гете» на новый качественный уровень, необходимо привлечь дополнительный фактический материл для анализа, опираясь на тексты, и рассмотреть литературные связи "контекстуально" - на фоне русской гетеаны 60-90-х годов XIX века.
Как справедливо отмечает В.Е.Хализев, «имманентное изучение» в литературоведении должно сопровождаться и подкрепляться «контекстуальным рассмотрением»: «Многоплановость контекста (или, точнее сказать, множественность контекстов) литературно-художественного творчества не всегда внятна самим писателям, но она безусловно важна для ученых. Чем шире и полнее учтены литературоведом связи произведения с предшествующими ему явлениями и фактами (как литературно-художественными, так и непосредственно-жизненными), тем больше "выигрывают" анализ и интерпретация»46. По мнению Хализева, существуют «ближайшие (наиболее конкретные и могущие быть более или менее четко констатированы) и удаленные (более общие и часто не обладающие определенностью) контексты литературных произведений»47. К первым относятся «творческая история произведения, запечатленная в черновиках и предварительных вариантах», «биография автора», «свойства его личности» и т.д. «Второго рода контексты - это явления социально-культурной жизни современности автора, а также "феномены большого исторического времени" (М.М.Бахтин), которым он причастен (сознательно или интуитивно)»49. К ним относятся «литературные традиции», «внехудожественный опыт прошлых поколений», «надысторические начала бытия» (архетипы) и т.д.50
46 Хапизев В.Е. Теория литературы. М, 2000. С. 291-92.
47 Там же. С. 291.
Там же.
48
49 Там же.
50 Там же. С. 291-92.
14
В случае, когда предметом исследования являются литературные связи, «имманентное изучение», по-видимому, должно быть направлено на "документальные" свидетельства этих связей, а «контекстуальное рассмотрение» — на возможные пути и причины их осуществления. Если речь идет о разных исторических эпохах, то прежде всего следует определить контексты творчества воспринимающего писателя: для того чтобы не преувеличить роль передающей стороны и объективно представить сущность литературного явления. При этом необходимо помнить, что восприятие может протекать "независимо" от воли писателя — если предшественник оказал серьезное влияние на литературный процесс. Ю.Б.Борев называет такой феномен «слабым художественным взаимодействием»: «Творчество крупного художника, не теряя самостоятельного художественного значения, растворяется в последующем художественном процессе... Создается своеобразное "гравитационное поле", в сферу действия которого в новую эпоху неизбежно попадает любой художник, отталкиваясь или притягиваясь, отрицая творческое кредо или продолжая традиции своего великого предшественника»51.
Цель настоящей работы заключается в том, чтобы проанализировать восприятие А.П.Чеховым личности и творчества И.В.Гете в контексте литературно-критического процесса 60-90-х годов XIX века. Она может быть достигнута при условии выполнения следующих задач:
- определить особенности восприятия Гете в русской литературе и критике 60-90-х годов XIX века;
- рассмотреть основные этапы восприятия личности и творчества Гете Чеховым;
- установить степень и характер влияния духовного и художественного наследия Гете на творческое сознание Чехова;
- выявить специфику восприятия Гете Чеховым в истории русской гетеаны 60-90-х годов XIX века.
Актуальность работы определяется возрастающим в настоящее время интересом к одному из важнейших направлений филологии - сравнительному литературоведению, а также возможностью дополнить историю литературных связей Гете и русских писателей XIX века новым именем.
Научная новизна работы обусловлена недостаточной изученностью темы. В ней впервые подробно рассматривается история восприятия Гете Чеховым. Для исследования привлекается новый материал, как имеющий непосредственное отношение к творческой
51 Борев Ю.Б. Художественные взаимодействия как внутренние связи литературного процесса//Теория литературы. Литературный процесс. М., 2001. С. 43-44.
15
биографии Чехова, так и отображающий развитие литературно-критического процесса 60-90-х годов XIX века.
Материалом исследования в работе является русская гетеана (переводы, критика, художественная литература) 60-90-х годов XIX века, а также письма и произведения Чехова, имеющие непосредственное отношение к Гете.
Методологической основой исследования послужили концепции разных ученых (М.М.Бахтина, В.Е.Хализева, Ю.Б.Борева), но определяющими явились теоретические положения, разработанные в русле сравнительно-исторического подхода к изучению литературы.
Согласно вышедшей в 2001 году в Москве «Литературной энциклопедии терминов и понятий», предметом изучения сравнительного литературоведения являются «сходства и различия, связи и взаимовлияния стран и народов мира»52. По мнению составителей опубликованной в том же году в Казани хрестоматии «Сравнительное и сопоставительное литературоведение», основной задачей сравнительного литературоведения следует считать «установление художественно-эстетических закономерностей, восходящих к общим источникам или обусловленных типологически сходными процессами: общественно-историческими, психологическим и др.»53.
Особое значение для компаративистики как научной дисциплины имеет определение специфики ее основного метода. Дело в том, что сравнение как прием исследования используется в различных науках; то же самое касается принципа историзма. Если посмотреть на проблему с точки зрения генезиса, то становится понятно, что применение первого стало возможным в результате появления и развития второго. На эту закономерность в свое время обратил внимание А.Н.Веселовский. Во вступительной лекции к курсу всеобщей литературы «О методе и задачах истории литературы как науки» (1870) он определил сущность сравнительного метода следующим образом: «он есть только развитие исторического, тот же исторический метод, только учащенный, повторенный в параллельных рядах, в видах достижения возможно полного обобщения...»54.
Впоследствии определение Веселовского неоднократно уточнялось. При этом речь иногда шла не столько о методе, сколько о методике компаративистики. Так, например, В.М.Жирмунский в статье «Эпическое творчество славянских народов и проблема сравнительного изучения эпоса» (1979) предложил различать несколько возможных для
52 Николюкин А.Н. Сравнительное литературоведение // Литературная энциклопедия терминов и понятий. М., 2001. С. 1022.
53 Аминева В.Р. Предисловие // Сравнительное и сопоставительное литературоведение. Хрестоматия. Казань, 2001. С. 3.
54 Веселовский А.Н. Историческая поэтика. М., 1989. С. 37.
16

Получить работу