Введение
Актуальность темы. Эпоха поздней древности и средневековья евразийских степей необычайно динамична и разнолика. Древние авторы в своих хрониках и историко-географических трактатах зачастую не успевали проследить и объективно интерпретировать сложные этнополитические процессы, происходившие в кочевнических сообществах. Их информация, главным образом, сводилась к территориально-политическим изменениям. Избирательность, отрывочность, а подчас и полное отсутствие тех или иных сведений приводит к невозможности, на основании письменных данных, создания объективных исторических построений. В этой связи археологический материал становится основным объективным источником по истории евразийского кочевничества. Данные кочевнической археологии дискретны, в определенной мере не избавлены от элементов случайности, однако их безусловное материализованное множество позволяет в комплексе с нарративными источниками построить определенные схемы исторического развития, создать хронологию культурно-исторических этапов.
Для кочевниковедения поздней древности и раннего средневековья гуннская и тюркская тематики являются ключевыми. Как известно, существует довольно большое количество работ по истории монгольских и северокитайских хуннов, европейских гуннов, а также тюркских каганатов и раннетюркских народов Восточной Европы, которые написаны на основе данных китайских, персидских, позднеантичных, византийских и других письменных источников. Однако, на сегодняшний день мы довольно смутно представляем культуру этих суперэтносов и не можем четко разграничить и проследить все этапы их культурогенеза. В обширных пределах ареала расселения и миграций этих народов фактически белым пятном до недавнего времени оставались необъятные степи Казахстана, Урала и Поволжья, которые являлись связующими.
Скудность источников и сведений по истории кочевников поздней древности и раннего средневековья указанного региона объясняется, прежде всего, удаленностью этих районов от центров цивилизаций Евразии. Данные объективные обстоятельства отразились и в существующей на сегодняшний день исторической терминологии. Так, за народами первой кочевой азиатской империи закрепилось название сюнну или хунну. В европейскую историю они вошли под названием гунны. Азиатские раннетюркские народы — ашины, теле и тепо - появляются в восточно-европейских степях под именем савиры, болгары, хазары и др. В связи с чем, представляется крайне актуальным вопрос об исторической и культурной преемственности этих кочевых объединений.
Так, большинством исследователей признается общеисторическая преемственность монгольских северных хуннов (сюннов) и европейских гуннов (Артамонов, 1962. С. 42; Бернштам, 1951. С. 80-112; Гумилев, 1960. С. 220-225; Кюнер, 1961. С. 176-179; Мандельштам, 1978. С. 24; Толстов, 1937. С. 100). Однако, после их окончательного исхода в середине II в. н.э. из Восточного Туркестана (поражение северных хуннов и Чеши в восстании против Китая и разгром хуннов сянбийцами) (Бичурин, 1950. С. 169; Грумм-Гржимайло, 1926. С. 139), они, в буквальном смысле, исчезают в среднеазиатских степях как минимум на два столетия. Как известно, попытка Н.Я. Бернштама и И. Кожомбердиева связать со среднеазиатскими гуннами катакомбные комплексы кенкольского типа не имела успеха (Бернштам, 1951; Кожомбердиев, 1960а; Сорокин, 1956), хотя и сегодня эта идея имеет своих сторонников (Смагулов, Павленко, 1996; Хабдулина, 1999). В современных представлениях ранних гуннов, в лучшем случае, помещают абстрактно где-то на юго-востоке Казахстана (Яценко, 1998), в худшем, вообще отрицается историческая и культурная преемственность между азиатскими хуннами и западноевропейскими гуннами (Миняев, 1990).
Существующий в литературе разнобой мнений по вопросам хронологии и этнокультурной интерпретации раннесредневековых кочевнических комплексов привел к тому, что сегодня представления о гуннах и ранних тюрках составляют три десятка разнохарактерных памятников, относящихся к периоду с конца V по-начало VII веков. Создалась парадоксальная ситуация, когда памятники двух, пожалуй, самых легендарных народов бесследно исчезли с обширной этнической карты евразийских степей.
В связи со всем вышеперечисленным целью данной работы является выявление облика материальной культуры ранних гуннов и ранних тюрков, обитавших на территории урало-казахстанских степей со II по IX века.
Задачи исследования: обобщение и систематизация погребальных и культовых комплексов II-V и VI—VIII (начала IX) веков урало-казахстанских степей; создание общей схемы культурогенеза хуннской и предтюркской эпохи на территории Большой Монголии, Северного Китая, Восточного Туркестана, Средней Азии, Южной Сибири и Восточной Европы; установление сходства и различия историко-культурного комплекса (ИКК) азиатских хуннов и гунно-сарматов урало-казахстанских степей; выявление культурообразующих черт раннетюркских памятников юга Сибири, Казахстана и Урала.
Новизной работы является то, что автор кардинально пересматривает хронологию и этнокультурную интерпретацию отдельных групп археологических памятников. Так, приводится сравнение гунно-сарматских памятников урало-казахстанских степей с комплексами позднесарматской культуры Нижнего Поволжья, а также с синхронными памятниками юга Казахстана и Средней Азии.
Обосновывается хронология и культурная принадлежность памятников селенташского типа - курганов с «усами», ранее отнесенных к кругу памятников тасмолинской культуры Казахстана, а также других раннетюркских комплексов Южного Зауралья и Казахстана.
Основной источниковедческой базой для написания работы стали погребальные и культовые комплексы II-V веков (350 комплексов) и VI-IX веков (до 100 комплексов), исследованные на территории, ограниченной с севера бассейнами рек Миасс и Тобол, с востока — бассейном реки Ишим, далее вдоль границы казахского мелкосопочника и Ишим-кулундинской степи. С юга граница проходит по широте озера Сары-Кола, реки Эмба, до низовий реки Урал и включает все его левобережье, (рис. 1,1, 2; 1, II).
Однако, при построении сравнительных рядов автором было задействовано более двух тысяч погребальных и культовых комплексов раннего железного века и средневековья азиатских и восточно-европейских степей. А также все доступные письменные источники, в которых приводятся сведения, относящиеся к теме исследования.
Физико-географическая характеристика района исследований. В физико-географическом плане исследуемая зона разделена Уральским хребтом и Мугоджарами с севера на юг на приуральскую и зауральскую части.
Зауралье и Поишимье образуют достаточно локализованную зону по общеклиматическим показателям. Почти совпадая с ландшафтными, проходят границы пояса засушливо-умеренно-теплой агроклиматической области с единой ежегодной суммой температур до 2200° (Атлас КазССР, 1982. С. 49). Данная область опускается на юг своеобразным языком от Южного Урала до Караганды (Природа Челябинской области, 1964. С. 244; Атлас КазССР, 1982. С. 49). Хотя район североказахстанского Поишимья имеет определенное физико-географическое своеобразие, так как он отделен от зауральского широкой солончаковой полосой Тургайского прогиба, однако, в целом, данные микрорайоны в контексте предлагаемой работы рассматриваются как единая область.
Большая часть территории Западного Казахстана (Западно-Казахстанская, Атыраусская, западная и южная части Актюбинской области) входят в ареал распространения глинистой полупустыни Северного
Прикаспия. Одной из характернейших черт ее является слабая обеспеченность пресной водой. Главная водная артерия, обрамляющая регион с севера и запада — река Урал, а также реки Эмба, Иргис, Тургай - пресные, но блуждающие реки, заполняющие пространство внутри зоны.
К особенностям климата приуральской зоны относятся: малое количество осадков, повышенная испаряемость, четко выраженная засушливость лета и суровость зимы, повторяемость средних и сильных морозов с периодичностью в 3-5 лет. Кроме того, здесь широко распространены солонцы, занимающие 50-60 % всей площади, что предопределило господство пустынной растительности (Железчиков, 1983. С. 49).
Вероятно, рассмотренные природно-климатические особенности обусловили формирование достаточно локализованных и устойчивых урало-казахстанских пастбищно-кочевых провинций (ПКП) в рамках рассматриваемых микрорайонов. Существование их хорошо просматривается в зональности меридиональных сезонных кочевок у казахов в XIX — начале XX веков. Так, одна группа казахских родов, зимующих в Перовском уезде Сырдарьинской области, располагалась на летовки в верховьях реки Сарысу, другая группа переходила в горы Улу-тау и Киши-тау, третья имела летовки в верховьях реки Тобол и на территориях, примыкающих к Троицкой укрепленной линии, а зимовки — в Приаралье, четвертая все лето проводила на левом берегу реки Урал, а зиму — на реках Эмба и Иргиз (В остров, Муканов, 1968. С. 149; Материалы по киргизскому землепользованию, 1903. С. 192-197).
Данные провинции сложились в результате существования пастбищно-кочевой системы, основополагающей чертой которой был замкнутый цикл кочевания по строго определенным маршрутам в рамках старых регламентированных пастбищных угодий, именно он был имманентно присущ зсем кочевникам Евразии. Незамкнутый цикл кочевания, то есть выпас скота с
нерегулированным землепользованием, был практически невозможен в природно-климатических условиях урало-казахстанских степей (Масанов, 1984. С. 45).
В рамках рассматриваемого региона нами выделены пастбищно-кочевые провинции (ПКП): Урал о-Аральская, Ишимо-Сырдарьинская и Приурало-Каспийская (рис. 1, 1-3).
Основные понятия и дефиниции. Основой методологических построений является представление автора о степном этносе как о некоем полиэтническом конгломерате, в котором, несмотря на поликультурный синкретизм, сохраняются некие магистральные основополагающие черты, позволяющие консолидировать степное этническое сообщество.
Носителем этих черт, как правило, являются главенствующие роды и кланы, вокруг которых, собственно и консолидируются союзы племен, народы, степные империи. В этой связи, основной дефиницией работы является историко-культурный комплекс (ИКК). Это понятие введено автором (Боталов, Гуцалов, 2000. С. 197, 219-221) и призвано охарактеризовать на основе археологических данных основные культурообразующие черты тех или иных кочевых сообществ, известных по историческим сведениям.
По мнению автора, основным причинно-следственным явлением трансформации кочевых культур являлись, как правило, внешнекультурные воздействия, связанные с миграциями. Последние, в свою очередь, чаще всего (хотя и не всегда) были вызваны ландшафтно-климатическими колебаниями и экологическими изменениями, происходившими на территории больших аридных регионов и в рамках значительных временных периодов. Механизм миграций в обязательном порядке включал в себя два последовательных процесса: единоразовые военные (разведывательные) набеги, рейды и постепенная экспансия по принципу «степной колонизации».
Основным методом работы стал: сравнительный анализ — установление тождества и различия между отдельными группами памятников, элементами
10
погребального обряда и типами вещевого инвентаря, а также анализ и интерпретация данных письменных источников и соотнесение их с археологическим материалом.
Практическая ценность. Данная работа является основой для создания спецкурса «Кочевники Азии», который планируется ввести для студентов-историков Южноуральского государственного университета. Кроме того, она станет основой монографического исследования в серии «Древняя история Евразии».
Апробация основных положений работы осуществлялась в докладах и выступлениях на региональных совещаниях, а также российских и международных конференциях и конгрессах в городах: Уфа, Казань, Оренбург, Екатеринбург, Уральск, Самара, музей-заповедник Аркаим. Диссертация обсуждалась на секторе бронзового и железного веков института археологии и этнографии СО РАН.
11
Глава I. История исследований урало-казахстанских памятников II-VIII веков и некоторые дискуссионные вопросы кочевнической археологии поздней древности и раннего средневековья
Первые коллекции, относящиеся к поздней древности и раннему средневековью исследуемого региона, составили находки полихромных, золотых, серебряных и бронзовых предметов, обнаруженных крестьянами села Муслюмово в Шадринском уезде в 1895 году (Засецкая, 1994. С. 191). В начале XX века горным инженером А. Козыревым на левобережье Ишима в Актюбинском уезде было исследовано женское погребение в урочище Кара-Агач (Козырев, 1905. С. 28-36). В этом погребении был обнаружен богатый вещевой материал, который представлен золотыми и полихромными предметами (серьги-лунницы, гривны, диадемы), бусами и стеклянным кубком.
Непосредственное исследование памятников поздней древности и раннего средневековья в Южном Зауралье началось в 40-х годах нашего столетия, когда К.В. Сальникову удалось раскопать несколько курганов из могильника у села Агаповка на левом берегу реки Урал (Сальников, 1950). В конце 50-х годов им же были исследованы первые четыре кургана Салиховского могильника в Южном Приуралье (Сальников, 1950). Они были отнесены им к городецкой культуре Поволжья И—IV вв. н.э. Через 10 лет этот памятник был доисследован СМ. Васюткиным, который передатировал данные комплексы IV-V вв. н.э. и связал их с позднесарматским населением, испытавшим сильное тюркское влияние в конце IV в. н.э. (Васюткин, 1986. С. 196).
В начале 50-х годов А.Н. Бернштам ввел в научный оборот коллекцию предметов из разрушенного погребения у озера Боровое, которую составили полихромные изделия, предметы вооружения и конской упряжи (Бернштам, 1951).
12
В конце 50-х годов B.C. Стоколосом был исследован курган на восточном берегу озера Чебаркуль у села Малково, отнесенный им к аланам II—IV вв. н.э. (Стоколос, 1958). В это же время К.А. Акишев раскопал первый датируемый курган с «усами» на территории Центрального Казахстана в могильнике Каннатас (к-н 19), в котором исследовал групповое захоронение, относящееся к VI-VII вв. (Акишев, 1959).
Хотя первые курганы с «усами» были обнаружены гораздо раньше. Еще в 1933 году в долине реки Шерубай-Нуры экспедицией Государственной Академии Материальной культуры были выявлены несколько курганов с грядами и один из них был раскопан археологическим отрядом под руководством М.И. Артамонова (Археологические работы..., 1935. С. 49). Еще одну группу курганов с «усами» удалось обнаружить в 1937 году отряду Карагандинского областного музея в местности Бесоба.
В послевоенное время в процессе широкомасштабных разведок Института истории, археологии и этнографии АнКазССР под руководством А.Х. Маргулана в Центральном Казахстане комплексы этого типа были выявлены во всей своей многочисленности и многообразии (Маргулан, 1948; 1948а; 1951). Однако, до определенного времени культурно-хронологическая интерпретация этих памятников была значительно затруднена в связи с отсутствием датирующего материала внутри курганов, входивших в комплексы. По мнению М.К. Кадырбаева, впервые надежную датировку комплексов с грядами удалось получить при раскопках кургана у озера Чебачье, которые были проведены еще в 1938 году Б.Н. Ждановым (Маргулан, Акишев, Кадырбаев, Оразбаев, 1966. С. 307-311). Результаты этих исследований в 1956 году ввел в научный оборот М.П. Грязнов (Грязнов, 1956. С. 9-10). Центральная часть этого комплекса состояла из двух слившихся курганов — центрального, под которым были обнаружены уголь, остатки от двух сосудов и кости лошади и, примыкающего к нему с юга, каменного кургана с женским полуразрушенным погребением, относящимся к VII-VI вв.
13
до н.э. (Грязнов, 1956. Рис. 1, 2; 2). После этого курганы с «усами» попали в сферу научных интересов М.К. Кадырбаева, которому с конца 50-х и в 60-е годы удалось выявить и исследовать десятки комплексов этой категории (Кадырбаев, 1958; 1959; 1961; 1962; Маргулан, Акишев, Кадырбаев, Оразбаев, 1966. С. 307-362). М.К. Кадырбаев определил курганы с «усами» как специфические ритуальные комплексы тасмолинской культуры и сделал их первую планиграфическую типологию (Кадырбаев, 1958. С. 96. Табл. 1). Датировка курганов с «усами», предложенная М.К. Кадырбаевым, была основана на материалах из курганов у озера Чебачье — Тасмола (к-н 19), Толагай (оградка 1). Все они имели двойную планиграфию и двойную стратиграфию. Подробнее об этом будет сказано ниже.
В конце 60-х годов начинается систематическое исследование памятников Поишимья Северо-Казахстанской археологической экспедицией. В 1967 году Г.Б. Зданович раскопал курганы могильника Покровка, давшие великолепный материал П-Ш вв. н.э. (Зданович, 1968). В последующее десятилетие в рамках этого региона были исследованы погребальные комплексы первых веков нашей эры из могильников Жабай-Покровка, Берлик, Новоникольское (раскопки Г.Б. Здановича, С.Я. Зданович и М.К. Хабдулиной).
В это же время началось исследование памятников этой эпохи на юге Зауральской Башкирии — курганные группы Комсомольский IV и Комсомольский VI; курганы II Сибайские; Темясовские; Альмухаметовские;
III Бекешевские; Каратал. Материалы данных исследований были опубликованы и систематизированы А.Х. Пшеничнюком, а также, в отдельных работах, интерпретированы как комплексы позднесарматской культуры II—
IV вв. н.э. (Пшеничнюк, Рязапов, 1976; Пшеничнюк, 1983). В 1971 году Н.А. Мажитовым был исследован первый на Южном Урале курган с «усами» — Нижне-Давлетово, который был отнесен автором к середине I тыс. н.э. Примерно в это же время на территории лесостепного Зауралья археологами Уральской археологической экспедиции Л.М. Тереховой и Ю.П. Чемякиным
14
был исследован позднесарматский курган III—IV вв. н.э. у села Шатрово (Терехова, Чемякин, 1983), а сотрудником Миасского краеведческого музея Н.А. Полушкиным был раскопан курган № 2 Байрамгуловского II могильника на юго-восточном берегу озера Аргази.
В 80-90-е годы исследованиями курганов данного круга наиболее активно занимались археологи Урало-Казахстанской археологической экспедиции: А.Д. Таиров, А.Г. Гаврилюк, И.Э. Любчанский и др. (Друженский и Большекараганский могильники, погребение Аркаим), экспедиции Челябинского педагогического института — В.П. Костюков (могильник Каменный Амбар 5, к-ны 5, 6), а также экспедиции Южноуральского отдела ИИА УрО РАН — С.Г. Боталов (могильники Малково и Магнитный).
Начало изучения памятников этого круга в Западном Казахстане приходится на середину 20-х годов. В 1925 году в ходе разведки П.С. Рыкова был раскопан ряд курганов II—IV вв. н.э. у станций Семиглавый Map, Шипово и Уральск (Рыков, 1926). Материалы этих раскопок давно введены в научный оборот. Следующий этап изучения этой культуры в указанном регионе наступил спустя 30 лет. В 1955 году археологическим отрядом ЛОИА под руководством B.C. Сорокина исследовано несколько погребений позднесарматского времени (Сорокин, 1955). Чуть позднее, в середине 60-х годов, великолепный материал был получен уральским краеведом Г.И. Багриковым при раскопках богатых курганов П-Ш вв. н.э. у села Лебедевка в Западноказахстанской области (Багриков, Сенигова, 1968). В памятниках, отнесенных автором к погребениям позднесарматской знати, было найдено большое количество роскошных «импортных» предметов и украшений.
В дальнейшем исследования курганов у села Лебедевка были продолжены экспедицией УПИ им. Пушкина и НА АН СССР в 1968-1969 годах, а затем во второй половине 70-х годов (Железчиков, Кригер, 1978; Железчиков, Кригер, 1979; Мошкова, Железчиков, Кригер, 1978; Мошкова,
15
Железчиков, Кригер, 1980). Экспедицией УПИ им. Пушкина в начале 90-х годов также были развернуты широкомасштабные раскопки курганов на левом берегу реки Урал, в частности, могильников на плато у озера Челкар и у села Барбастау.
В 1975 году в верховьях Илека в могильнике Жаксы-Каргала I краеведом В.В. Родионовым был раскопан курган № 8, относящийся ко II—IV вв. н.э. В 1986 году в среднем течении Уила отрядом под руководством В.А. Иванова и В.А. Кригера было вскрыто два погребения позднесарматской культуры II-III вв. н.э. (Иванов, Кригер, 1986). Дальнейшее изучение культуры кочевников II—IV вв. на Илеке, а также в бассейнах Иргиза и Ори проводилось в 1985—1995 годах археологической экспедицией АПИ им. X. Жубанова. Под руководством СЮ. Гуцалова был раскопан ряд позднесарматских некрополей на Илеке -Целинный I, Восточно-Курайлинский I, Восточно-Курайлинский II и Георгиевский бугор, в среднем течении Ори - Жанабаз (Урбаз), на Иргизе -Жолуткен, Атпа I, Атпа II, Атпа III. Всего в этих могильниках было вскрыто более 60 погребений интересующего нас времени.
Изучение материалов памятников гунно-сарматского круга, на наш взгляд, невозможно без привлечения основного массива археологического материала из памятников позднесарматской культуры Нижнего Поволжья, благодаря которым, собственно, и были первоначально выделены комплексы II—IV веков в Урало-Казахстанских степях. В этой связи, считаем необходимым включить в историографический обзор основные этапы и проблематику исследований позднесарматских памятников. Несмотря на то, что ареал памятников данной культуры, территориально находится за рамками рассматриваемого, в контексте предлагаемого исследования крайне важно проследить как, собственно, формировалось само понятие «позднесарматская культура» и проанализировать общие представления о ее этнокультурной природе.
16
Данные вопросы наиболее полно отражены в работах А.С. Скрипкина, основного исследователя позднесарматской культуры (Скрипкин, 1984; 1990). Коротко остановимся на основных положениях.
Первые раскопки сарматских памятников позднего времени проводились А.А. Спицыным. Краткие публикации исследований памятников близ Новой Норки, Гуселки, Лебяжьей и Машевки стали основой для позднесарматской археологии (Скрипкин, 1984. С. 45). Большое значение для определения культурно-хронологической характеристики позднесарматских памятников Поволжья имели раскопки памятников на Кубани, проведенные Н.И. Веселовским и труды М.И. Ростовцева, который определил кубанские и нижневолжские материалы как сарматские (Скрипкин, 1984. С. 56).
Систематические широкомасштабные исследования сарматских комплексов начались в 20-е годы прошлого столетия с началом работ экспедиций Саратовского университета и Государственного исторического музея. В течение десяти лет было исследовано огромное количество сарматских памятников, среди которых значительное место занимали позднесарматские комплексы. Наиболее яркими являются — Сусловский могильник, курганы у сел Визенмиллер, Блюменфельд, Харьковка, Березняки, погребение около станицы Баскунчак, у поселков Абганерово и Кепольты, которые были исследованы П.С. Рыковым, П.Д. Pay, Б.Н. Граковым, В.В. Гольмстен и др. (Скрипкин, 1984. С.7-10). Исследования новых памятников в Заволжье, Оренбуржье и Калмыкии продолжались вплоть до военных лет.
Результатом накопления значительного массива археологического материала в течение большого периода стало построение первых хронологических и этнокультурных интерпретаций позднесарматских памятников. Так, в работе «Сусловский курганный могильник» (1925 г.) П.С. Рыковым была предложена четырехчленная схема (А, В, С, D) распределения всего сарматского материала по культурно-хронологическому
17
принципу. За основание он принял форму могильных ям и положение погребенных. К позднесарматскому этапу им были отнесены три группы погребений (2.3.7) культуры В, датируемые П-Ш вв. н.э. и соотносимые им с аланами (Рыков, 1925. С. 25).
Однако, данная схема была значительно изменена спустя два года в работах П.Д. Pay. Он разделил сарматские древности на два этапа -раннесарматский и позднесарматский, передатировал и впервые выделил позднесарматский этап в рамках III—IV вв. н.э. (Скрипкин, 1984. С. 9), а также определил его как генетически преемственный с предшествующим этапом (А), представленным памятниками I—II вв. н.э. (Ray. 1927. P. 111). Хотя, определение позднесарматского этапа как генетически единого в развитии культуры сарматов, было характерно и для представлений П.С. Рыкова (Рыков, 1936. С. 93).
Таким образом, П.С. Рыковым и П.Д. Pay погребения II—IV вв. н.э. с северной ориентировкой, в подбойниках или простых ямах и с деформацией черепов впервые были выделены в особый этап сарматской культуры. Данные памятники были соотнесены ими с аланами, пришедшими с Северного Кавказа.
Обобщающий характер для довоенного периода носили работы М.И. Ростовцева и П.С. Рыкова, не содержавшие принципиально новых подходов к классификации сарматской культуры, но дающие особую этнокультурную характеристику тем или иным ее этапам. Так, в первом случае М.И. Ростовцев механизм сложения каждого этапа сарматской культуры связывал с приходом в Поволжье новых волн сарматского населения из Центральной Азии. В частности, последняя волна сарматов в лице алан связана, по его мнению, с продвижением юэчжей. Несколько корректируя свои прежние взгляды, П.С. Рыков высказывал предположение о том, что некоторые погребения в подбойных ямах могли принадлежать гуннскому населению (Рыков, 1936. С. 46). Предположение о гуннской принадлежности |
