ВВЕДЕНИЕ
Антропоцентризм, относимый сегодня к числу приоритетных принципов научного исследования, знаменует, по выражению Е.С. Кубряковой, «тенденцию поставить человека во главу угла во всех теоретических предпосылках», человек оказывается не просто вовлеченным в анализ тех или иных явлений, но определяет «перспективы этого анализа и его конечные цели» [Язык и наука... 1995: 212]. Толчком к формированию антропоцентрической парадигмы в лингвистике послужило осознание необходимости разграничения двух аспектов рассмотрения фактов языка, обозначенных В.А. Звегинцевым как язык в его состоянии и язык в его деятельности: «Если быть до конца честным, то следует признать, что при изучении языка в его состоянии как замкнутой в себе структуры его отношение к человеку, когда оно и постулируется, обычно носит чисто декларативный характер. <...> перед исследователем остается лишь автономное и авторитарное образование — язык "в самом себе и для себя"», человек же «оказывается за пределами языка» [Звегинцев 2001: 164]. Новый ракурс рассмотрения языковых явлений - изучение языка в процессе его реализации - был обозначен как «субъективность в языке» (Э. Бенвенист), или "антропоцентрический принцип" (Ю.С. Степанов). Исходным постулатом антропоцентрической парадигмы в лингвистических исследованиях является признание «способности говорящего присваивать себе язык в процессе его применения» [Степанов 1975: 50].
В отечественной лингвистике определилось несколько исследовательских групп, или школ, работающих в рамках антропоцентрической парадигмы. Так, в частности, особое направление в изучении лексической системы представлено работами Ю.Д. Апресяна и Московской семантической школой. Антропоцентрический принцип в исследовании лексического уровня языковой системы связан с постановкой целого комплекса задач, в ряду ко-
торых особую значимость приобретает изучение "естественной" лексической системы, отражающей «наивную картину мира» и «наивную модель человека». Намечены два направления в изучении «наивной картины мира»: первое связано с исследованием отдельных, характерных для данного языка концептов, «лингво-культурных идиоглосс», или «"стереотипов" языкового и более широкого культурного сознания»; второе предполагает реконструкцию «присущего языку цельного, хотя и «наивного», донаучного взгляда на мир» [Апресян 1995, т. 2: 350]; оба предлагаемых направления исследования имеют лексикографическую направленность, основу каждого из них составляет анализ функционирования лексических единиц, выявление специфики их бытования в узусе.
Реализация антропоцентрического принципа в исследовании лексической структуры художественного текста также предполагает внимание к особенностям функционирования слова, но в "пространстве", ограниченном рамками замкнутой системы, каковой является текст. Предлагаемый подход основан на рассмотрении текста как продукта речевой деятельности человека, отражающего действительность через её преломление в сознании индивидуума (ср. определение художественного текста, предложенное К.Ф. Седовым: «художественный текст есть оформленная в соответствии с эстетическими канонами программа восприятия, в которой очеловеченная, одушевленная модель действительности дана созерцателю через призму аксиологического видения автора» [Седов 1993: 13; выделено нами -Л. Ч.]).
Полисубъектный художественный текст, где автор - "говорящий", по образному выражению Т.Г. Винокур, как минимум "о трёх головах" (автор, рассказчик, персонаж) [Винокур 1993: 35], представляет собой продукт самого сложного вида коммуникации - коммуникации литературной (В.В. Степанова, Н.Е. Сулименко, Н.С. Болотнова и др.), субъектами которой являются, с одной стороны, автор и читатель, с другой - персонажи как
7
личности, говорящие и слушающие, мыслящие и действующие в воображаемом мире, «творимом» автором и отражаемом текстом.
Каждый из субъектов литературной коммуникации может рассматриваться в качестве модели языковой личности, реальной (автор), потенциальной (читатель) или фиктивной (персонаж). При этом основанием для реконструкции текстовых языковых личностей является анализ закономерностей организации текста. Внимание к автору, «стоящему за текстом» (Ю.Н. Караулов), связано с вопросами идиостиля писателя. Предпринимаемые попытки описания языковой личности писателя, его индивидуальной картины мира, свидетельствуют о принципиальной невозможности ограничиться рамками текста отдельного произведения, ибо «язык творческой индивидуальности складывается не только из языка принадлежащих ей художественных и публицистических текстов: его обязательной составляющей является и повседневная речь человека, его речевое поведение в быту, в официальном и интимном общении, в кругу семьи, близких людей - коллег, друзей, просто знакомых, его эпистолярное наследие» [Караулов 2001:8]. Вполне адекватная и исчерпывающая реализация антропоцентрического принципа в анализе художественного текста возможна в том случае, если объектом анализа является персонаж как внутритекстовый субъект литературной коммуникации, представленный в разных видах деятельности, в том числе и коммуникативной.
Проблема «человек в литературном творчестве» чрезвычайно многогранна, ибо здесь, как в фокусе, сходятся интересы литературоведов, лингвистов, психологов, философов. Этим объясняется отмечаемое в исследованиях различной направленности обращение к художественному тексту, к миру, «сотворенному» писателем, как к аналогу мира реального, а к персонажу, «живущему» в этом мире, как к «модели человека». Показателем такого «утилитарного» подхода к художественным текстам могут служить работы известного немецкого психолога К. Леонгарда, использующего персо-
8
нажей классической литературы в качестве «материала» для наблюдений над особенностями психической природы человека [Леонгард 1989]; в монографии Е.Л. Доценко, посвященной проблеме психологического воздействия, особо подчеркивается целесообразность для психолога обращения к художественным текстам, поскольку «художественное произведение может служить достаточно валидным источником эмпирических данных» [Доценко 1997: 36].
Подход к художественному тексту с антропоцентрических позиций имеет давние и прочные традиции в литературоведческих исследованиях, где литературный герой, или персонаж, является одним из основных объектов анализа. Терминологическое сочетание "литературный герой" связано с обозначением целостного "образа человека", представленного в рамках художественного произведения; такая трактовка термина отмечается, в частности, в работах Л.Я. Гинзбург, в определении которой "литературный персонаж" предстает как «серия последовательных появлений или упоминаний одного лица. Изображение его слов, действий, внешних черт, внутренних состояний, повествование о связанных с ним событиях, авторский анализ» [Гинзбург 1999: 244]. Обращение к персонажу как своеобразной «модели человека» отмечается в целом ряде современных литературоведческих исследований [Буланов 1991; Гинзбург 1979, 1999; Гачев 1995; Кашина 1986; Макеев 1999; Сердюченко 1998; Холодова 1975]. Избираемый в этих работах аспект анализа художественного произведения предполагает присвоение герою статуса относительно самостоятельной личности на том основании, что «литературным героем писатель выражает свое понимание человека, взятого с некоторой точки зрения <...> В этом смысле можно говорить о том, что литературный герой моделирует человека» [Гинзбург 1979: 5; выделено нами - Л.Ч.]. Постулируемая возможность «познания человека посредством литературных героев, созидаемых писателем» [там же: 4] далеко не всегда находит адекватное воплощение, поскольку кон-
кретных, вполне объективных путей к декларируемому «познанию человека» не дают ни идейно-тематический, ни даже образно-изобразительный анализы текста, принятые в рамках литературоведческих исследований. Нельзя не согласиться с замечанием, высказанным по этому поводу Е.В. Падучевой, о том, что литературоведческий анализ не может быть признан полным, «если ему не предшествует (вернее, если он не сопровождается - Л.Ч.) более "примитивный", но в то же время более основательный (объективный) лингвистический. Толкуя текст, следует прежде всего найти в нём те смыслы, которые в нём заложены в силу того только, что он написан на данном языке» [Падучева 1996: 198]. Отмечаемое в последнее время стремление к гармоническому сочетанию литературоведческого и лингвистического подходов в анализе художественного текста возвращает нас к утверждению Л.В. Щербы о необходимости этого единства, поскольку в противном случае исследователи вынуждены «довольствоваться интуицией и рассуждать об идеях, которые они, может быть, неправильно вычитали из текста» [Щерба 1957: 97] \
Исключительно важным в круге вопросов, определяемом обращением к изучению персонажа как самостоятельного субъекта текстовой действительности, является вопрос о субъектной организации текста, о соотношении текстовых субъектных речевых сфер, или "точек зрения". Этот аспект анализа художественного текста, первоначально обозначенный как «образ автора», был предложен В.В. Виноградовым и получил философское осмысление в трудах М.М. Бахтина (Н.В. Волошинова).
Мысль о необходимости совмещения при анализе художественного текста двух «разошедшихся» подходов - литературоведческого и лингвистического - высказывается и другими исследователями; ср.: «необходим лингвистический анализ семантики текста (дискурса). В этом смысле большая экспрессивность и специфический характер художественных текстов, имеющих свои структурные особенности, их организация на различных уровнях представляет собой наиболее подходящее поле деятельности при изучении семантики текста и языковой техники выражения смысла. <...> что отвечает старой филологической традиции поисков взаимодействия лингвистики и поэтики» [Присто 2001: 403].
10
Анализируя особенности сюжетостроения и композиции «Пиковой дамы», В.В. Виноградов обращает внимание на относительную самостоятельность «предстоящих автору» «сознаний», на «противопоставленность персонажей автору»: «Автор приближается к сфере сознания персонажей, но не принимает на себя их речей и поступков» [Виноградов 1980: 208]. Персонаж одновременно предстает и в роли самостоятельного субъекта внутритекстового пространства, предлагающего свой вариант осмысления «моделируемого» мира, и в роли объекта художественного изображения. Распадающийся на разные субъектные сферы мир произведения сохраняет свою целостность благодаря «образу автора» как «форме соотношения между ликами персонажей» [там же].
К мысли о самоценности и равноправности сознания героя, не отрицающей факта его «созданности» автором, неоднократно обращается М.М. Бахтин: «Слово героя создано автором, но создано так, что оно до конца может развить свою внутреннюю логику и самостоятельность, как чужое слово, как слово самого героя. Вследствие этого оно выпадает <...> из монологического авторского кругозора» [Бахтин 2000:44]. Самостоятельность «слова героя» является показателем и следствием принципиального несовпадения двух «планов ценностного восприятия» мира, представленных в тексте, или двух текстовых субъектных сфер; показателем «всесторонней вненаходимости» автора герою [Бахтин 1986: 161]. Подчеркивая самостоятельность говорящего человека в пределах художественного текста, М.М. Бахтин обращал внимание на три основных момента: 1) слово героя не просто передается в романе, но «художественно изображается»; 2) «говорящий человек в романе - существенно социальный человек, исторически конкретный и определенный»; 3) «говорящий человек в романе -всегда в той или иной степени идеолог, а его слово всегда идеологе-ма», отражающая особый взгляд на мир [Бахтин 1975: 145-146].
11
Традиция обращения к герою как к структуро- и смыслообразующему элементу художественного текста, как к носителю и выразителю индивидуальной "точки зрения" на мир, включенной в сложную систему соотношения текстовых субъектных сфер, нашла продолжение в работах представителей Московско-тартусской семиотической школы - Ю.М. Лотмана, Б.А. Успенского, В.Н. Топорова и др. [Лотман 1970; Успенский 1980; Топоров 1988, 1995, 1995а].
Новые перспективы собственно лингвистического анализа художественного текста в антропоцентрическом аспекте были намечены в работах Ю.Н. Караулова, первым высказавшего предположение о возможности и продуктивности подхода к персонажу как к модели языковой личности. Однако вопрос о путях создания модели языковой личности на основе анализа художественного текста, его лексического уровня как «основного горизонта, на котором строится всё здание» семантики текста [Лотман 1970: 208], далёк от окончательного решения. Необходимость многоаспектных исследований художественного текста, связанных с реализацией антропоцентрического принципа, что предполагает внимание к языковой личности автора и к языковым личностям персонажей как субъектов внутритекстовой коммуникации, определяет актуальность настоящего исследования.
Антропоцентрический принцип, будучи реализованным в анализе лексической структуры полисубъектного художественного текста, открывает перед исследователем как минимум два возможных пути:
1) постижение инвариантного (не авторского и не читательского, но собственно "языкового") смысла текста посредством реконструкции по лексическим экспликаторам и последующего взаимного соотнесения индивидуальных (персонажных) лексических систем и стоящих за ними систем концептуальных;
12
2) описание различных уровней организации языковой личности персонажа как субъекта внутритекстовой коммуникации на основе анализа лексического состава и структуры «произведенных» им текстов.
В предпринятом исследовании осуществлена попытка реализации каждой из предлагаемых текстом возможностей.
Цели исследования:
1) выявить общие закономерности организации лексического уровня полисубъектного художественного текста, позволяющие представить текст как "естественную" лексическую систему;
2) определить принципы отбора и организации используемых в рамках текста лексических средств презентации персонажа как языковой личности во всей совокупности индивидуальных характеристик, получающих в тексте вербальное выражение.
Достижение поставленных целей было связано с решением ряда частных задач:
• выявить специфику субъектной организации лексического уровня художественного текста;
• разработать модель анализа лексической структуры полисубъектного художественного текста, учитывающую особенности его субъектной организации;
• определить возможные пути реконструкции текстового концепта на основе анализа лексической структуры художественного текста;
• выявить способы лексического представления различных граней языковой личности персонажа;
• определить пути реконструкции вербально-семантического, тезау-русного и прагматического уровней организации языковой личности персонажа на основе'анализа лексической структуры текстовых фрагментов, входящих в состав различных субъектных речевых сфер;
13
• создать исследовательскую модель "языковая личность на основе анализа лексической организации разных текстов.
В качестве основных в работе используются методы, ориентированные на анализ лексического уровня художественного текста: метод концептуального анализа ключевого слова текста; внутритекстовый сопоставительный анализ, направленный на определение специфики семантической реализации слова в тексте; межтекстовый сопоставительный анализ, предполагающий исследование функционирования слова в однотипных коммуникативных ситуациях; метод компонентного анализа с опорой на синтагматические отношения слов; реконструкция индивидуальных лексиконов текстовых языковых личностей связана с использованием статистических методов анализа.
Материалом исследования послужили тексты «великого антрополога, экспериментатора человеческой природьг»,открывшего, по выражению Н.Бердяева, «новую науку о человеке» [Бердяев 2001:31], -Ф.М. Достоевского. Тексты Достоевского находятся в последние годы в зоне пристального внимания лингвистов (см. работы Н.Д. Арутюновой, Ю.Н. Караулова, Е.А. Иванчиковой и др.), однако проблема языка персонажей Достоевского, как, впрочем, и языка самого писателя, еще далека от своего разрешения и ожидает специального и внимательного её изучения [Иванчикова 1996: 92]. Принципиальная «персонапистичность» мира Достоевского: самостоятельность персонажного «голоса» и независимость «правды героя» по отношению к «правде автора», отмеченные еще М.М. Бахтиным, позволяют рассматривать индивидуальные картины мира персонажей,' репрезентированные в текстах писателя, как вполне самостоятельные.
Содержание первой главы «Текстовый концепт и лексическая структура художественного текста» составляет анализ внутритекстовых парадигм, формируемых ключевым словом в пределах персонажных дискурсов. Со-
14
поставление выявленных лексических парадигм между собой и с аналогичными внетекстовыми вариантами языковых полей (семантическим, ассоциативным), дает ключ к интерпретации смысла художественного текста в целом и художественного образа - индивидуальной модели мира - в частности.
Вторая глава «Персонаж как специфический текстовый концепт: лексическая экспликация» посвящена реконструкции по вербальным опорам текстовой языковой личности - обладателя и пользователя «присвоенного» языка, «творца» текстов, отражающих индивидуальную картину мира. Особый аспект анализа составляет межтекстовое сопоставление персонажных лексических тем.
Выбор на роль объекта описания языковой личности Петр Верховен-ский (роман «Бесы») обусловлен двумя факторами:
1) Петр Верховенский, в соответствии с иерархией персонажей, предложенной А.А. Реформатским, относится к числу «средних персонажей», т.е. персонажей, «двигающих сценарий» и одновременно связанных с реализацией определенной текстовой темы {персонаж-тема [Реформатский 2001: 490]). Объем лексических единиц, служащих представлению в тексте персонажей второго плана, или «средних персонажей», значительно уступает объему лексических средств реализации образа центрального субъекта внутритекстовой действительности, однако дает основания для создания полноценной модели языковой личности;
2) любая личность, в том числе и литературный герой, предполагает некую социальную детерминированность; и литература, «моделируя человека», неизбежно соотносит свою «модель» с моделью социальной [Гинзбург 1999]. Социальная позиция Петра Верховенского обозначена в тексте достаточно четко - нигилист.
Концепт "Нигилист", впервые «воплощенный в языке» И.С. Тургеневым, обретает в дальнейшем самостоятельное существование и
15
развитие в русской культуре («нигилист» —> «разрушитель основ» —> «террорист» [Степанов 2001: 789]) во многом благодаря новым вариантам его осмысления и языкового представления, предложенным, в частности, в романах Ф.М. Достоевского «Бесы» и Н.С. Лескова «На ножах». Это позволяет привлекать в процессе анализа лексических способов представления языковой личности Петр Верховенскгш другой вариант языковой объективации концепта "Нигилист", представленный в романе Н.С. Лескова, относящемся, что немаловажно, к тому же историческому периоду (70-е годы XIX века).
Одним из самых удачных воплощений нигилиста в русском классическом тексте, в плане соответствия художественного образа реальной социальной модели, является Анна Ивановна Скокова, или Ванскок - персонаж романа Н.С. Лескова. Оценки, даваемые этому образу столь далекими друг от друга, с точки зрения занимаемой социальной позиции, художниками, как Ф.М. Достоевский и М. Горький, совпадают в главном - в утверждении его полного соответствия наблюдаемому в действительности социальному типу. Ср.: «Какова Ванскок! Ничего и никогда у Гоголя не было типичнее и вернее. Я эту Ванскок видел, слышал сам, ведь я точно осязал ее. Удивительнейшее лицо! Если вымрет нигилизм начала шестидесятых годов - то эта фигура останется на вековечную память. Это гениально!» [Достоевский т. 29, кн. 1: 172J; «тип мастерски выхваченный из жизни рукою художника, изображенный удивительно искусно, жизненный до обмана, - таких Ванскок русское революционное движение создавало десятками» [Горький 1941:87].
Создание на основе межтекстового анализа модели языковой личности, соотнесенной с реальным социальным типом, связано с выявлением лексических средств объективации концепта "Нигилист" как элемента национальной концептосферы.
16
ГЛАВА 1
ТЕКСТОВЫЙ КОНЦЕПТ И ЛЕКСИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТЕКСТА
1.1. Концепт как элемент картины мира языковой личности и текста: пути реконструкции
1.1.0. Введение в рамки лингвистических исследований философского термина "концепт" явилось, по справедливому замечанию P.M. Фрумкиной, результатом сдвига в ориентациях: «от трактовки смысла как абстрактной сущности, формальное представление которой отвлечено и от автора высказывания, и от его адресата» [Фрумкина 1992: 30], к изучению смысла, «существующего в человеке и для человека» [Фрумкина 1995: 89]. При всем многообразии отмечаемых в исследованиях различной направленности, в том числе - и собственно лингвистических, определений концепта, одно его свойство представляется бесспорным - абсолютная антропоцентричность. При этом, с одной стороны, представление об антропоцентричности концепта связывается с представлением об антропоцентричности языка2, с другой же - антропоцентричность концепта определяется самой его природой, его принадлежностью сознанию субъекта. Так, концепт в понимании А. Вежбицкой, принятом в большей части отечественных лингвистических исследований, предстает как отражение определенных представлений человека о мире, охватывающее все виды знаний о явлении, стоящем за словом как именем концепта [Вежбицкая 1996].
2 Ср.: «Язык насквозь антропоцентричен. Присутствие человека дает о себе знать на всем пространстве языка, но более всего оно сказывается в лексике и синтаксисе - семантике слов, структуре предложения и организации дискурса» [Арутюнова 1999; 3].
17
Подход к концепту как к единице сознания индивидуума, идеальной сущности, которой человек оперирует в процессах мышления и которая отражает содержание опыта и знания субъекта [КСКТ: 90], делает естественным предположение, что не только «разные языки "концептуализируют" (т.е. преломляют) действительность по-разному» [Фрумкина 1995: 91], но в пределах одного языка, языкового сообщества, не может быть полного совпадения индивидуальных концептов, в силу невозможности совпадения индивидуальных сознаний.
К важнейшим постулатам когнитивной лингвистики относится облига-торная зависимость «обработки всей поступающей к человеку информации от субъекта и выбранной им точки зрения на объект» [Кубрякова 1999: 9]\ Концепт, являющийся не только, но прежде всего субъективным смыслом, представляет собой «почку» сложнейшего соцветия (С.А. Аскольдов-Алексеев), заключающую в себе сложнейшую структуру возможностей. Субъективность концепта как его неотъемлемое свойство имеет своим следствием, во-первых, имеющуюся у индивидуума возможность использования разных языковых средств для описания некоторого фрагмента реальной действительности, и, во-вторых, так называемую «кажущуюся» синонимию, ибо за каждым словом «стоит объективируемая только им индивидуальная структура» [Кубрякова 1999: 9]. Представление о «кажущейся» синонимии, или о кажущемся «совпадении смыслов», созвучно мысли Б.А. Ларина о концептуальных различиях в значении слова: «Слова относятся к тому же предмету или явлению, но соответствуют разным точкам зрения, различным представлениям (различие обусловлено не в мире бытия, а в мире сознания)» [Ларин 1974: 32].
3 Ср.: эта зависимость была отмечена уже в работе основателя лингвистического концептуализма С.А. Аскольдова-Алексеева (1926 год): «Понятие (= концепт - ЛМ) -это прежде всего точка зрения на ту или иную множественность представлений и затем готовность к их мысленной обработке с этой точки зрения» [Аскольдов-Алексеев 1997: 271; курсив автора -Л. Ч].

Получить работу