Введение
Проблема междисциплинарного синтеза как ключевая проблема методологического обновления исторической дисциплины была сформулирована на заре становления «новой исторической науки» в рамках исследовательских поисков школы «Анналов»1. 50-70 гг. XX в. явились своеобразным пиком и одновременно переломом в процессе сциентизации нашей профессии, пусть в разной степени, но нашедшим отражение в историографическом пространстве как западной науки, так и отечественной. Знаковым моментом этих лет явился не только факт четко осознанной ориентации на определенный методологический идеал, но и попытка формулировки соответствующих методологических программ в рамках совокупности новорожденных исторических дисциплин, будь то психоистория, клиометрия или какая-либо иная дисциплина, с которыми обычно ассоциируют появление «новой научной историей». Знаковым был и тот бум, который сопровождал экспансию самых различных методов в историографическую область, равно как и быстрое разочарование в реальной возможности достижения с их помощью идеала исторического синтеза, не на интуитивных, как было ранее, а на вполне рациональных, сциентистских основаниях. Как высказался Дж. Иггерс, на место единой парадигмы пришло «множество исследовательских стратегий», со всеми вытекающими отсюда плюсами и минусами этого процесса2.История оказалась «поделенной на департаменты», произошло, по выражению Н.Б. Селунской, «растаскивание»
1 См. об этом: Берк П. «Новая история», ее прошлое и будущее// Imagines Mundi. Альманах исследований всеобщей истории XVI - XX вв. № 3. Интеллектуальная история. Вып. 1. Екатеринбург. 2004. С. С.91 - 115. Могильницкий Б.Г. История исторической мысли XX века. Вып. П. Становление «новой исторической науки». Томск, 2003. С. 42 и далее.
2 См. об этом: Могильницкий Б.Г. О пользе истории.// Историческая наука и историческое сознание. Томск, 2000, с. 11.
ее предмета в разные стороны1. Последствия этого процесса явились предметом серьезного анализа и критики, как «внешней», так и «внутренней», достаточно широко артикулируемой в различных профессиональных средах. Об этом много писалось2.
Пошел на спад тот оптимистический настрой, который инициировал интенсивность поисков соответствующих исследовательских стратегий, способных обеспечить более или менее твердую почву для достижения искомого идеала. Если в начале 70-х гг. доминирующей интонацией в дискуссиях о синтезе была та, что прозвучала в словах А. Азимова: « История либо станет брачным союзом психоанализа и математики, либо станет ничем», то в начале 90-х гг. ее сменила иная. «Нам не следует слишком нетерпеливо стремиться к нему», - так резюмировала результат безуспешных поисков исторического синтеза этих лет Н.З. Дэвис в начале 90-х гг3. Примерно в том же духе комментировал ситуацию другой мэтр - П. Берк - который тогда же писал: «В сущности, верить, что подобного рода
1 Селунская Н.Б. Методологическое знание и профессионализм историка//Новая и новейшая история. 2004. № 4. С. 25.
2 Среди серьезных исследований последнего десятилетия этой темы можно назвать работы А.Я. Гуревича, В.В. Согрина, Л.П. Репиной, Н.Б. Селунской, Н.З. Дэвис, Э. Брейзаха, П. Берка. См., напр.: Гуревич А.Я. О кризисе современной исторической науки. //Вопросы истории. 1991. №2 - 3; Репина Л.П. «Новая историческая наука» и социальная история. М.,1998; Согрин В.В. 1985-2005гг.: перипетии историографического плюрализма// Общественные науки и современность. 2005. № 1.С. 20 - 34; Согрин В.В. Перестройка в исторической науке и диалог с зарубежной историографией// Всеобщая история : дискуссии, новые подходы. Вып. I. M., 1989. С. 18 - 40; Селунская Н.Б. Методологическое знание и профессионализм историка//Новая и новейшая история. 2004. № 4. С. 24-41; Дэвис Н.З. «Анналы» и проблема «субъект-объект»// Споры о главном: Дискуссия о настоящем и будущем исторической науки вокруг французской школы «Анналов». M.,1993;Breisach E. The American Quest for a New History: Observations on Developments and trends// Western and Russian Historiography. Recent Views. N.Y., 1993; Rabb T. The New History: The 1980s and Beyond. Studies in Interdisciplinary History. Princeton. 1982; Берк П. «Новая история», ее прошлое и будущее. С. 91 -115.
3 Дэвис Н.З. Анналы и проблема «субъект-объект»// Споры о главном: Дискуссии о настоящем и будущем исторической науки вокруг французской школы «Анналов». М., 1993. С. 117.
6
цель может быть достигнута, было бы нереалистично - и все-таки, добавил он, - еще несколько шагов в этом направлении сделано»1. «Междисциплинарные исследования и, особенно, их методология (выделено мною - И.Н.) были больше декларированы, чем реализованы; вследствие этого конкретные исследования выглядят скорее много-, чем междисциплинарными», - так нередко комментируется ситуация на начало XXI века2.
Рефлексия по поводу указанной проблемы имеет прямое отношение к глубинным процессам, происходящим в структуре и содержании исторического знания, начиная со второй половины XX века. Так, констатируя «головокружительное расширение вселенной историков», выразившееся в частности в дифференциации все более специализирующегося знания, П. Берк, пишет, что ценой такого расширения явился кризис самоопределения историков и как следствие отсутствие ориентиров, что делает невозможным достижение «тотальной истории», которую отстаивает Бродель3.
Безусловно кризис идентичности исторической профессии, переживался и переживается в рамках западного историографического сообщества менее остро, чем в российском. Диффузия исторического сознания в его методологической составляющей оказалась более ярко выражена в условиях последних десятилетий XX в. именно в отечественной науке. И это неслучайно. На характер протекания кризиса идентичности профессии, вне всякого сомнения, повлиял процесс утраты теоретико-эпистемологических ориентиров в виде марксистской методологии, который остро ощутили многие российские историки в условиях перестроечных лет. И, тем не менее, несмотря на все различия, те общие тенденции, в которых
1 Берк П. «Новая история», ее прошлое и будущее. С. 112.
2 Чешков М.Б. Болезнь серьезнее, чем кажется// Pro et Contra. 2000. №. 5. С. 3.
3 Берк П. «Новая история», ее прошлое и будущее. С. 91 - 91,112.
7
этот кризис проявляется на разной национально-культурной почве, дали повод для постановки вопроса о его парадигмальном характере. Символично, что, анализируя в одной из своих последних работ методологические проблемы современной истории, известный французский историк Р. Шартье дает ей знаковое название - «На краю обрыва»1. Не менее известный в американском профессиональном сообществе Т.С. Хеймроу прямо квалифицирует нынешнюю революцию как «более масштабную», чем когда-либо из всех имевших место быть со времени их возникновения более 2000 лет назад2. К такому же выводу приходит и Б.Г. Могильницкий, утверждая в целом ряде своих работ, что сдвиги, с которыми связан данный кризис, свидетельствуют о происходящих на наших глазах историографической революции. Хотя это понятие редко употребляется в отечественной литературе в квалификации нынешнего состояния исторической науки, Борис Георгиевич со ссылкой на М.А. Барга использует его, насыщая анализом современных проявлений той ломки ключевых методологических опор дисциплины, которые говорят о рождении ее принципиально новой идентичности. Трансформация представлений о структуре предмета изучения, характере обновления исследовательского инструментария, изменение стилистики сознания и языка историков - все это явления системного порядка, полагает ученый, которые, при всей своей внешней
1 Chartier R. Аи bord de la falaise: L' histoire entre certitudes et inquietude. Paris, 1998.293 p.
2 Hamerrow T.S. Reflections on History and Historians. Madison, 1987. P. 14. Еще более радикально комментирует ситуацию известный мексиканский историк К.А. Агирре Рохас, выдвигая предположение, что наука «проходит точку «исторической бифуркации» и находится в преддверии таких перемен, которые могут привести к совершенно иному способу функционирования не только историографии или даже культуры, но всего человечества в глобальном масштабе» - Агирро Рохас К.А. Западная историография XX века.// Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. Вып. 9. М., 2002. С. 29.
8
дискретности и противоречивости, сигнализируют о радикальных изменениях как методологического, так и исследовательского характера1.
Эта историографическая революция, как и всякая научная трансформация, носящая парадигмальный характер, представляет собой глобальное как в содержательном, так и временном планах явление. И скорее всего нынешний ее этап, являющийся составной частью более широкого и необозримого с позиций сегодняшнего дня процесса, не первый и не последний в тех глобальных изменениях, которые переживает историография, начиная со второй половины XX в. Однако, те тенденции и явления, в которых он обозначил себя на своем начальном этапе (имеются ввиду 50-70-е гг. XX в.), а также та новая редакция, в которой они обнаруживают свой лик на современном этапе, свидетельствуют о том, что историческое знание вступило в свою стадию Перехода, сродни тому, что проделало европейское научное знание в канун Нового времени.
Подчеркнем, что независимо от радикальности оценок текущей ситуации, осознание, что она принципиально отличается от времени поисков 1950-70-х гг., широко разлито в научном сообществе. Новизна процессов специализации и одновременно интеграции в рамках собственно исторической профессии, характер интегративных процессов, протекающих в современном гуманитарном знании, выраженные тенденции междисциплинарной конвергенции, равно как и отрефлексированная как залог профессионализма и остро ощущаемая многими исследователями потребность обретения взыскуемого стандарта строгой научности- все это
1 См., напр.: Могильницкий Б.Г. Некоторые итоги и перспективы методологических исследований в отечественной историографии// Новая и новейшая история. 1993. № 3. С.9 - 20; Он же. История на переломе: некоторые тенденции развития современной исторической мыслиУ/Междисциплинарный синтез в истории и социальные теории: теория, историография и практика конкретных исследований./Под ред. Л.П. Репиной, Б.Г. Могильницкого, И.Ю. Николаевой. М., 2004. С. 5 -22; Он же. История исторической мысли XX века. Вып. III. Историографическая революция. Автор благодарит учителя за предоставленную возможность ознакомиться с содержанием рукописи, до того как она выйдет из печати.
9
формирует тот теоретико-методологический и исследовательский ландшафт, который определяет очевидную актуальность предмета исследования данной диссертации.
Эти проблемы являлись и являются областью напряженной рефлексии западных и российских историков. Она отражена как в солидных монографических трудах, так и безбрежном море исторической периодики, где эти проблемы если не прямо, то попутно обсуждаются. Поэтому было бы наивно претендовать на сколько-нибудь полную реконструкцию картины этой историографической рефлексии. Наш анализ историографического и методологического контекста постановки исследовательских целей и задач будет подчинен логике прояснения следующих вопросов - каковы последствия того этапа историографической революции, который связан с «новой научной историей», каковы наиболее острые методологические проблемы видят исследователи на пути отработки исследовательских стратегий междисциплинарного синтеза, какими ресурсными возможностями для этого, по их мнению, обладает современное гуманитарное знание.
Временная дистанция и накопленный опыт позволяют исследователям сегодня более взвешенно говорить о сильных и слабых сторонах методологии дисциплин, объединенных общим названием «новой научной истории». Нет сомнения, что наработанные в ее рамках подходы сформировали багаж, который даже въедливая критика самых экстремистски настроенных оппонентов, не может полностью отрицать и который, как явствует историографическая действительность, во многом является строительным материалом для нынешних поисков в этом же направлении.
Так, говоря, что одним из последствий экспансии «новой научной истории» стало изобилие субдисциплин в современной науке, П. Берк в отличие от многих исследователей, отмечавших по преимуществу негативные последствия дробления дисциплины, отмечает то, что может
10
быть занесено в ее актив. Констатируя, что это дробление неизбежно1, он подчеркивает преимущества данного явления, поскольку стоящая за ним специализация «расширяет человеческое знание и вдохновляет более точные (выделено мною - И.Н.) методы, более профессиональные стандарты»2.
Однако здесь же вырисовывается и стержневая проблема - проблема интеграции, которая не была разрешена в рамках инноваций 1950-1970-х гг. и которая остается актуальной и для нынешней историографии. «Если на определенном этапе развития «новой исторической науки» обнаруживалась тенденция абсолютизировать значение отдельных вариантов междисциплинарного анализа, то теперь, - подчеркивает Л.П. Репина, -главным императивом становится поиск объединяющего принципа в конструировании исторического прошлого, поиск такой стратегии исследования, которая соответствовала бы интегративному характеру самого исторического процесса»3. С таким резюме, думается, трудно будет не согласиться даже тем историкам, чьи методологические ориентиры и исследовательская практика мало изменились по сравнению с «междисциплинарным императивом» 1960-70гг.
Проблема исторического синтеза лишь внешне завязана на вопрос согласования различных дисциплинарных методов, а, по сути, имеет более глубокие методологические основания. По словам того же Берка, если историки 1950-1950-х гг. «были увлечены более-менее детерминистскими моделями исторического толкования, утверждался ли там примат экономического фактора, как в марксизме, географического, как у Броделя, или движение внутри популяции (как в случае с так называемой
1 Оно в снятом виде отражает всевозрастающее разделение труда в постиндустриальном обществе, возросшую специализацию внутри профессии. - Берк П. «Новая история», ее прошлое и будущее. С. 111.
2 Берк П. «Новая история», ее прошлое и будущее. С. 111.
3 Репина Л.П. Смена познавательных ориентации и метаморфозы социальной истории (Часть II)// Социальная история. Ежегодник. 1998/99. М., 1999. С. 12.
11
«мальтузианской моделью» социальных изменений)», то сейчас ситуация радикально изменилась. «Сегодня, - продолжает историк, - наиболее привлекательные модели - те, которые ставят во главу угла свободу выбора обычных людей...»1.
При всей продуктивности отмеченного историографического сдвига от методологического монизма в сторону плюрализма он не принес, как обнаруживает анализ исследовательской практика последних лет, ожидаемых результатов. Именно отсутствием внятных теоретико-концептуальных представлений макроисторического плана объясняется тот парадокс, что многие из исследований, возникших в лоне этих новых субдисциплин, служат скорее, по выражению С. Хэйсса, поставщиками новых фактов для постановки новых проблем традиционными историками, чем фундаментом для инновационных исторических реконструкций2 Методологическая неадекватность междисциплинарных программ означенного времени наиболее прозрачно обнаружилась в обобщающих работах, где синтез оказывался по преимуществу всего лишь суммарным изложением сделанных находок3.
1 Берк П. Указ. соч. С. 107. Однако что стоит за этой свободой выбора - вопрос, который большей частью остается за кадром методологической рефлексии - так или иначе всплывает в ходе любого конкретного исследования. Очевидные сложности поиска ответа на него вряд ли могут освободить исследователя от необходимости такового. И еще. Убежденность ряда ученых, что на «глобальном уровне исчезли почти все типы центричности» (термин Агирро Рохаса), не заставит отказаться от поиска концептов , где совокупность разных срезов прошлой или нынешней реальности, поддавалась бы осмыслению как структурная целостность.
2 Hayss S.P. Scientific versus Traditional History// Historical Methods. 1984. Vol. 17. № 2. P. 76.
3 Репина Л.П. Смена познавательных ориентации и метаморфозы социальной истории (Часть П).С. 7. Нельзя не согласиться с Д.М. Володихиным, рассматривающего сегодняшний сбой на «историческом фронте» программы глобальной истории как выражение более глубинного процесса радикальной переориентации знания в XX веке. Новейшее знание, утратившее в качестве форс-идеи развертывания глобальной истории идею Творца, столкнулось с большими методологическими и историко-философскими трудностями в определении Закона, обусловившего беспомощность науки в сфере глобального синтеза. (Володихин Д.М. «Призрак
12
С особой остротой проблемы интеграции знания обозначились в российском историографическом пространстве. Резкая теоретическая ломка устоявшихся представлений, связанных с марксистской методологией, наложила существенный отпечаток на характер заимствования как инодисциплинарного знания, так и концепций и методов, родившихся в лоне западной исторической науки. Механистичность такого заимствования, использование порой взаимоисключающих подходов, оборачивающихся теоретическим хаосом и методологической беспринципностью, отмечаемые рядом авторитетных ученых, являются видимыми проявлениями тех негативных тенденций, которые составляют одну из компонент текущего кризиса не только в отечественной исторической науке. Судя по многим симптомам, это явление охватило историческое знание далеко за пределами нашей страны и с особой остротой проявилось в других социальных дисциплинах именно на отечественной почве3.
третьей книги»: методологический монизм и «глобальная архаизация»// Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. Вып. 9. М., 2002. С. 57.)
1 Подробнее см., напр.: Согрин В.В. 1985-2005 гг.: перипетии историографического плюрализма// Общественные науки и современность. 2005. № 1. С. 20 - 34. Селунская Н.Б. Методологическое знание и профессионализм историка//Новая и новейшая история. 2004. № 4. С. 24 - 41.
2 Гуревич А.Я Историк конца XX века в поисках метода/Юдиссей. Человек в истории. Ремесло историка на исходе XX века. 1996. М, 1996. С. 6.
3 Дезориентированные с конца 80-х гг. в плане теории и методологии, чему в немалой степени способствовала утрата доверия к марксистской концептуальной парадигме, они столкнулись с большими сложностями, пытаясь воссоздать целостную картину отечественного прошлого в его взаимосвязи с современными процессами. Наиболее рельефно этот процесс обнаружился в политологии. Родившаяся как «дочернее предприятие» истории, политология в силу специфики ее становления в более концентрированном виде отразила трудности освоения и наработки нового теоретико-методологического инструментария. Констатируя, что в современных исследованиях новая целостная картина общества никак не складывается, известные отечественные политологи, А. Богатуров и В. Радаев, среди причин этого отмечают эклектичный и механистичный характер заимствования зарубежных концепций и методов. Мы утратили целостное видение мира, пишет В. Радаев, но потребность в восстановлении разрушенной целостности оказалась довольно устойчивой. Исследователи пытаются удовлетворить ее с помощью западного знания, однако
13
Парадокс современного методологического перевооружения отечественного социогуманитарного знания заключается, по мнению известного политолога А. Богатурова, в том, что широкое знакомство с зарубежными концепциями и методами, обогатившее интеллектуальную палитру российской науки, не привело к ее качественному росту. Попытки механистического проецирования западных концепций на российский материал привели к тому, пишет он, что их содержание жило «независимой» от конкретного материала жизнью, что никак не способствовало моделированию целостной картины мира1.
Безусловно, процессы, происходящие в современной отечественной историографии, не являются копией того, что характеризует отечественную политологию последнего десятилетия. История обладает неким запасом прочности, заключающимся в том, что она имеет дело, прежде всего, с историческим фактом, историческим материалом, отчасти предохраняющим исследователя от произвола слепо заимствованных теорий и концепций. Кроме того, в силу наличия более фундированного, нежели у политологии, опыта знакомства с западной наукой процесс заимствования концепций и методов зарубежных исследователей не обрел в отечественной историографии столь негативных последствий, как в некоторых других социальных дисциплинах. И, тем не менее, при всех оговорках, которые делаются авторитетными экспертами в отношении квалификации кризиса отечественной науки, признается, что в перестроечные годы значительная
получаемая информация перемалывается в «муку» эклектичных построений. Претензии на создание оригинальных теорий, причем непременно вселенского или, как минимум, общероссийского масштаба, особенно пышным цветом расцвели на почве крупных региональных центров в последние десять лет. Их уязвимое место, отмечает цитируемый автор, заключается в том, что используемые западные концепты существуют в этих новых «синтетических» конструкциях, как правило, автономно от материала - (См. об этом: Богатуров А. Десять лет парадигмы освоения.//Рго et Contra. Т. 5.№ 1. С. 195 - 198; Радаев В. Есть ли шанс создать российские национальные теории в социальных науках. // Pro et Contra. Т. 5. № 3. С. 202 - 213). 1 Богатуров А. Указ. соч. С. 197.
14
часть историков оказалась в состоянии философской и методологической растерянности. Неудивительно, отмечает Г.И Зверева, что в постсоветской познавательной ситуации «оказались сложены в общую «корзинку» как привычные, традиционные, так и наскоро освоенные, рефлексивно «не переваренные» элементы многолетнего интеллектуального социально-гуманитарного опыта, который формировался в других контекстах»1. Все это не могло не сказаться на качестве исследовательской работы.
И все же анализ природы текущего кризиса в его широком временном и историко-культурном формате дает основание не только для констатации девальвации профессионализма и эрозии методологических ориентиров. Такие знаковые явления как растущая фрагментация исторического знания, методологическая неустойчивость, подвижность, порой хаотичные заимствования отовсюду, маркируя сложный и болезненный характер протекания кризиса, квалифицируются многими исследователями как более сложное явление, нежели упадок, разложение или «конец истории». Означенные явления - реакция на вызов времени, в ответах на который, по словам Л.П. Репиной, и становится новая парадигма, с тем, чтобы наука могла начать свой новый жизненный цикл2.
Эта неоднозначность процесса текущей историографической революции наиболее отчетливо видна в той ее тенденции, которая связана с «антропологическим поворотом» в науке. Представление о том, что именно человек в многообразных ипостасях своего бытования является главным объектом исторического исследования, явилось своеобразной визитной карточкой «новой научной истории». Имевшее своим импульсом инновационные поиски отцов-основателей школы «Анналов», это движение за «возврат человека в историю», так или иначе, нашло широчайший отклик
1 Зверева Г.И. Европейские параллели. Дискуссия// Россия XXI века. 2003. № 4. С.89.
2 Репина Л.П. Смена познавательных ориентации и метаморфозы социальной истории (Часть И).С. 19.
15
в профессиональном сообществе тех лет. Едва ли будет натяжкой сказать, что контур и смысловой стержень этого движения, при всей проблематизации достигнутого, сегодня настолько четко обозначились, что едва ли можно усомниться в магистральном характере связанных с ним изменений для дисциплины в целом.
Одним из проявлений этого процесса нового обустройства «территории историка», явилось выделение в ней таких особых дисциплин как история ментальностей, психоистория и историческая антропология. Вместе с тем этот процесс далеко не ограничился оформлением этих новых епархий историографии, в которых антропологический фокус анализа являлся их конститутивным признаком. Стремление раздвинуть канонические границы исследования дало о себе знать в таких традиционных доменах науки, как, например, «интеллектуальная история»1. Оно обнаружилось и в тех вновь образовавшихся ее «дочерних предприятиях», которые казались внешне далекими от означенной предметной области исследования. Новая демографическая история, сохраняя интерес к демографическим параметрам, имущественным различиям и социальным структурам, расширила свой исследовательский ракурс за счет попыток увязать демографическое поведение с существующими в изучаемом обществе культурными представлениями, стереотипами восприятия, сферой эмоций. Это дало повод Ю.Л. Бессмертному заключить, что данные изменения ничто иное как « попытка придать демографическому анализу культурно-антропологическую
1 См., напр.: New Directions in American Intellectual History/ Ed. by J.Higham and P. Conkin. Baltimore, 1979. О характере изменений в дисциплине, связанных с означенным процессом см.: Репина Л.П. Интеллектуальная история сегодня: проблемы и перспективы// Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. Вып. 2. М., 2000.; Она же. Вызов постмодернизма и перспективы новой культурной и интеллектуальной истории// Одиссей. Человек в истории. Ремесло историка на исходе XX века. 1996. М., 1996. С. 5 - 38; Николаева И.Ю. Проблемы интеллектуальной истории в современной американской историографии// Методологические и историографические вопросы исторической науки. Томск, 1999. Вып. 19. С. 60 - 81.
16
ориентацию1. Аналогичные явления сопровождали динамику исследований по истории семьи, выделившейся в качестве самостоятельной профессиональной отрасли истории детства, истории частной жизни или истории повседневности . Наконец, это же стремление вернуть истории ее живое лицо определило основной вектор поисков в таких авангардных отраслях сциентистской истории как история тендерных отношений и микроистория3.
При всей масштабности изменений, произошедших с современной историографией, определивших, как выразился один исследователь, ее «антропоцентричность до конца мозгов», едва ли возможно говорить о том,
1 Бессмертный Ю.Л. Новая демографическая история/Юдиссей. Человек в истории. Картина мира в народном и ученом сознании. 1994. М., 1994. С. 243.
2 Литература, в которой анализируются отмеченные тенденции настолько обширна, что трудно сделать сколько-нибудь репрезентативную ее выборку. И все же сошлемся на такие исследования как: Hareven Т. Family History at the Crossroads// A Journal of Family History Reader. 1987. P. 6 -13; Idem The History of the Family and the Complexity of Social Change// American Historical Review. 1991. № 1; Культура и общество в средние века в зарубежных исследованиях. М., 1990; Людтке А. Что такое история повседневности? Ее достижения и перспективы в Германии// Социальная история. Ежегодник. 1998/99. М., 1999.С. 77 - 100; Ястребицкая А.Л. Повседневность и материальная культура средневековья в отечественной медиевистике// Одиссей. Человек в истории. Культурно-антропологическая история сегодня. 1991. М., 1991. С. 84 - 102; Новиченко И.Ю. Вторая общеевропейская конференция по социальной истории// Социальная история. Ежегодник. 1998/99. М., 1999.437 - 445.
3 С теми же оговорками, что и в предыдущем случае, отметим наиболее глубокие с нашей точки зрения аналитические комментарии по этому поводу: Пушкарева Н.Л. Тендерные исследования: рождение, становление, методы и перспективы // Вопросы истории. 1998. № 6. С. 76-; Она же. Зачем он нужен этот тендер?// Социальная история. Ежегодник. 1998/99. М., 1999.С. 155 -177; Она же. История женщин и тендерный подход к анализу прошлого в контексте проблем социальной истории?// Социальная история. Ежегодник. 1997. М., 1998.С. 69-95; Репина Л.П. Тендерная история сегодня: проблемы и перспективы// Адам и Ева. Альманах тендерной истории. М., 2001. № 1. С. 7- 19.; Савельева И.М., Полетаев А.В. Микроистория и опыт социальных наук// Социальная история. Ежегодник. 1998/99. М., 1999. С. 120 - 154; Ревель Ж. Микроисторический анализ и конструирование социального// Одиссей. Человек в истории. Ремесло историка на исходе XX века. 1996. М., 1996.С. 110 -127.
17
что ее новые антропологические ориентации дали возможность приблизиться к идеалу histotire totale.
То обстоятельство, что родовой чертой почти всех без исключения дисциплин, конституировавших «новую научную историю», был ярко выраженный методологический «флюс», определявшийся, принадлежностью той или иной инновационной методики к определенной области знания, сказалось самым непосредственным образом на попытках «вписать человека» в соответствующее русло исторических трансформаций. Если у отцов-основателей школы «Анналов» были достаточно веские основания для критики традиционной историографии, в которой человек как целостность пропадал за дискретными его образами в качестве то homo econimicus, то homo politicus, то homo reiigious1, то у современных экспертов есть не меньше оснований говорить, что история при этом в некотором смысле вернулась «к человеку, разъятому на части»2.
Неразборчивая «всеядность» в выборе «комплектующих» теорий и методов в поиске междисциплинарной парадигмы, эклектизм и механистичность использования методов других дисциплин, свойственная «новой научной истории» как таковой проявилась прежде всего в рамках таких дисциплин как «новая экономическая», «новая политическая» или «новая интеллектуальная история». Однако и такие, казалось бы признанные авангардные ее течения, как история ментальностей, не избежали критики со стороны коллег, связанной с анализом ее уязвимых мест3.
1 Л.Февр афористично точно определил это явление применительно к периоду конца 1940-х -начала 1950-х гг, сказав, что историки «нередко только тем и занимаются, что расчленяют трупы» (Февр Л. Бои за историю. М., 1991. С. 26 - 27).
2 Взожек В. Историография как игра метафор: судьбы «новой исторической науки»// Одиссей. Человек в истории. Культурно-антропологическая история сегодня. 1991. М., 1991. С. 68.
3 Не удивительно, что уже в 1980-е гг. в ряде статьей таких маститых историков, как Л. Стоун, К. Гинзбург, отмечалось, что увлечение структурализмом, в том числе и в рамках школы «Анналов», вызвало, пользуясь метафорой Луи Альтюссера «смерть человека» (См. об этом: Трубникова Н.В.,
|
