ВВЕДЕНИЕ
Актуальность темы исследования. Специфичная для современной эпохи тенденция глобализации порождает целый ряд проблем, приобретающих характер кризиса, т.е. такого противоречия, которое требует от общества и /или человека определенного выбора. Существует ли некое единое основание человеческих предпочтений? Общим знаменателем для всевозможных решений у различных социальных субъектов является их склонность к избеганию того, что субъект считает негативным, и к достижению того, что представляется ему позитивным. По сути, это нераздельное стремление — тяга к лучшей жизни, к тому, что в обыденной речи называется счастьем. То или иное понимание счастья присутствует у людей независимо от того, исследуется данный феномен в науке или нет. Определенные представления о счастье являются одними из ключевых представлений, организующих жизненный мир субъекта, они во многом детерминируют то, как он воспринимает себя и как воспринимает объективную реальность. Человек выстраивает свой мир, каждый для себя и все вместе, исходя из этих представлений о счастье. Люди просто не могут жить без каких-либо соображений и суждений по этому поводу.
Но то, что находится ближе всего, что составляет повседневность человеческого бытия, что растворено в нем, обычно трудно бывает обнаружить, выявить, зафиксировать. Это, прежде всего, относится к обыденным, житейским представлениям о счастье. Ясно, что они культурно опосредованы и оформляются через посредство культуры, в рамках которой живет социальный субъект. Однако космополитизм современной массовой культуры, являющейся одним из следствий глобализации, не означает интернационализации или интеграции культур. В современных российских условиях это не что иное как усиливающееся влияние западной, в особенности американской, культуры и здесь вместо ожидаемого плодотворного диалога разных культурных моделей утверждается нечто унифицированное и стандартное. Культура же как открытая система жива за
з
счет многообразия, утрата которого приводит к потере опор развития, к исчезновению возможностей выбора его путей, что лишает бытие его экзистенциальной устойчивости.
Стандартизация образа счастья несет в себе опасность обесценивания личности, поскольку исчезают усилия человека отыскать умиротворенность и радость, придающие жизни ее самый сокровенный, глубинный смысл. Поэтому изучение представлений людей о счастье становится насущной теоретической проблемой. Трудность ее решения связана с природой самого феномена счастья: его неопределенностью, неуловимостью, эфемерностью с одной стороны, и остротой и отчетливостью переживания с другой. Следовательно, необходимо обратиться к тем структурам, в - которых воплощены, и соответственно становятся доступными для анализа, суждения о счастье, выражающие человеческие чувства, представления, мечты, идеалы, оценки. Таким базовым образованием является лингвокультура, объективирующая, сохраняющая и транслирующая посредством языка живой опыт коллективных субъектов. Естественно, что вместе с изменением условий и взглядов зарождается и оформляется новая речь. Лингвокультура -это сложная многоуровневая и динамичная система, в которой существует широкий пласт высказываний, обладающих способностью вопреки определенности своих значений, быть неоднозначными, то есть располагать гибким веером значений. Это - народный фольклор, к которому относится и паремиологический фонд языка. Присущая ему диалектика устойчивой формы и постоянно меняющегося содержания обусловливает особенность его существования в историческом времени, когда старинное высказывание приобретает живой, современный характер. Такая надвременность позволяет проследить, как сам народ, а не идеологи или властители, понимает смысл счастья в качестве одной из важнейших ценностей жизни. Но для того, чтобы осуществить подобное исследование, необходимо помнить о различии между означаемым и означающим. Слово «счастье» по-разному звучит на разных языках, в каждом языке оно имеет свой синонимический ряд. Объединить это
многообразие можно посредством рассмотрения счастья как некоего культурного концепта, другими словами изучать содержание понятия в отвлечении от языковой формы его выражения. Однако при анализе пословиц и поговорок (паремий) невозможно абстрагироваться от языковой формы, так как именно она придает им тот уникальный смысл, который делает их постоянно востребованными.
Поэтому встает вопрос о метатеории, являющейся основанием для исследования той позитивной стороны человеческой жизни, которая закреплена в лингвокультуре в виде концепта «счастье». Из множества подходов, связанных с этой проблемой, наиболее продуктивной представляется антропологическая парадигма в философии культуры, в силу ее ориентации на ценности и смыслы человеческого бытия.
Степень разработанности проблемы. Постижение аксиологического смысла концепта «счастье» распадается на ряд разрозненных проблем, вызванных тем, что факт счастья, представление о нем, и его ценность не идентичны, что порождает многоаспектность и разноуровневость анализа. Поскольку счастье — специфически человеческая особенность, то его исследование присутствует в научных дисциплинах, развивающихся в рамках антропологической парадигмы: философии, психологии, социологии. Его значением и воплощением в языке занимаются филологи, психолингвисты, социолингвисты, а также этнолингвисты. При этом основное внимание, начиная с античности, уделялось категории «счастье» в системе этики, но не самому феномену счастья как существенной стороны человеческого бытия. В философских образовательных изданиях последнего времени проблеме счастья уделяется мало внимания или не уделяется совсем (П.В. Алексеев, Р.Г. Апресян, А.А. Гусейнов и др.), в то время как явления, связанные с негативной стороной жизни прописаны достаточно подробно.
Современное выражение счастья в социуме меняет место и роль последнего в иерархии ценностей, которые и стали основным предметом рефлексии философии культуры и философской антропологии. Развернутое
учение о ценностях впервые дал Р.Г. Лотце. Оно нашло свое продолжение в «философии ценностей» (дуализм имманентного бытия и трансцендентного смысла) представителей баденской школы неокантианства В. Виндельбанда, Б. Бауха, Г. Риккерта, выдвинувших принципа ухода от релятивизма. Попытки понять и выявить ценности через эмоциональные акты были предприняты М. Шелером, Ф. Брентано, А. фон Мейнонгом. Волютивное обоснование ценностей дали представители марбургской школы неокантианства Г. Коген и Г. Мюнстерберг, оппозиционируя В. Вундту, Ф. Йодлю, Ф. Паульсену, считавших источником ценностей не волю, а чувство.
Проблема человека и основных ценностей его бытия стояла в центре внимания русской духовной философии: К.С. Аксаков, С.Н. Булгаков, А.И Введенский, Б.П. Вышеславцев, А.И. Ильин, К.Д. Кавелин, Н.О. Лосский, П.И. Новгородцев, С.Л. Франк, Л. Шестов, Г.Г. Шпет, П.Д. Юркевич, В.Ф. Эрн. Но для большинства из них высшей ценностью, обладающей онтологическим статусом, признавалась фигура Христа. Она выступала как идеал-образец, на который ориентировались философские изыскания. Поэтому русская религиозная философия размышляла над образом счастья — духовного блаженства, над тем каким оно должно быть, а не над ним самим.
Что касается современных разработок, то сущность, природа и роль ценностей как особого феномена социального бытия исследовалась в работах П.С. Гуревича, Н.С. Розова, А.И. Липкина (духовное ядро цивилизации), В.А. Ядова, А.Г. Здравомыслова (ось сознания), Г.М. Андреевой, М. Рокича, Ш. Шварца, А.Г. Мысливченко (руководящие принципы жизни). Определением места счастья в системе ценностей занимались Д.И. Писарев, А.Т. Москаленко, В. Розанов, В. Франкл, М.И. Бобнева (смыслообразующая цель жизни).
Антропоцентризм в познании определяет и сферу научных интересов мыслителей философии культуры. Культурная среда, в которую погружен человек, диалогично существует с языком. Именно факт взаимодействия
языка и культуры заинтересовал как Запад - В. фон Гумбольдт (онтологическое единство языка и культуры), Ф. Боас, Э. Сепир, Б. Уорф, так и Россию - А.А. Потебня, Д.С. Лихачев, А.Ф.Лосев, М.М. Бахтин и др. К философско-лингвистической проблематике с целью экспликации смыслового богатства языка обращались представители аналитической философии — Д.Э. Мур, Н. Малкольм, Дж. Остин, Р. Чизолм, Б. Страуд и др.
Новые социогуманитарные знания предопределили появление новых дисциплин, изучающих более конкретно онтологию человека в разных сферах его деятельности. Одним из таких перспективных междисциплинарных научных направлений является лингвокулыпурология, которая возникла на стыке философии языка и философии культуры. Лингвокультурология рассматривает язык как систему воплощения культурных ценностей (В.А. Маслова, В.Н. Телия) посредством культурных концептов, которые стали предметом лингвокультурологической рефлексии в трудах Ю.С. Степанова, Ю.Н. Караулова, А.П. Бабушкина, М.М. Малишевской (гендерный подход), В.В. Воробьева (лингвокультурема). Интересна и плодотворна идея эмотивно-этического концепта, включающего концепт «счастье», которую развивают В.И. Карасик и С.Г. Воркачев.
В процессе активного взаимодействия разноязычных культур повышается внимание к тонким нюансам употребления языковых выражений. Герменевтический подход обусловлен не только необходимостью экспликации имманентного смысла текстов, но и тем, что понимание становится одной из фундаментальных характеристик человеческого общежития и самого человека. Данной проблеме посвящены исследования многих философов: В. Дильтея, М. Хайдеггера, Г.Г. Гадам ера, М. Франка (экзистенциально-феноменологический и структуралистический синтез), К.О. Апеля (априорные условия коммуникации, трансцендентализм), П. Рикёра, выведшего три уровня возможности понимания - семантический, рефлексивный экзистенциальный.
Идея А.Ф. Лосева о разумно-жизненной сущности человеческого языка, противопоставляемая им асемантической природе структурного анализа, фундирует исследование концепта «счастье» в живой стихии лингвокультуры. Мысль А.А. Потебни о важности языка в процессе самосоздания и самопреобразования человека, а также утверждение Г.Г. Гадамера о порождающей силе языка указывают направление поисков ответа на вопрос о том, какова же экзистенциальная роль концепта «счастье».
Цель и задачи исследования. Экспликация философско-аксиологического смысла концепта «счастье» в различных лингвокультурах и установление возможностей взаимопонимания между ними.
Для реализации данной цели необходимо было решить следующие задачи:
• произвести категориальный анализ счастья как социально-значимого феномена;
• эксплицировать объективно-субъективную природу концепта «счастья»;
• определить структуру концепта «счастье»;
• рассмотреть смысловую вариативность концепта «счастье» как отражение социокультурных ценностей, представляющих собой единство в многообразии;
• выявить аксиологическое значение кумулятивной функции паремий в различных лингвокультурах.
Объект исследования — концепт «счастье» в лингвокультуре.
Предмет исследования — концепт «счастье» в русском, английском и немецком паремиологическом фонде.
Методологическую основу диссертационного исследования составляют концептуальные положения философии культуры, философской антропологии, понимание человеческого бытия как диалога и полилога, ряд исходных постулатов философии языка, некоторые идеи герменевтики, современные исследования лингвокультурологии и социальной
антропологии. Помимо этой основной базы исследования автор использовал методологические принципы социального и исторического познания, обосновывающие идею человеческой природы концепта «счастье», его смысловой подвижности, многомерности и многокачественности. Сложность и разноплановость избранной темы потребовали привлечения материалов и источников широкого спектра: историко-философских, лингвистических, психологических и социально-психологических. Данное обстоятельство обусловило использование таких методов, как компаративный анализ, социокультурный подход и междисциплинарный синтез, наиболее адекватных цели исследования.
Научная новизна исследования заключается в том, что эксплицирован аксиологический смысл концепта «счастье», состоящий в схватывании, запечатлении жизнеутверждающей стороны человеческого бытия.
Научная новизна работы раскрывается в следующих положениях, выносимых на защиту.
1. Философский анализ категории «счастье» носит принципиально открытый и незавершенный характер, поскольку сам феномен счастья не только обусловлен изменениями культуры, но и является антропологической ценностью, укореняющей человека в стихии бытия.
2. Концепт «счастье» в лингвокультуре, отражая социокультурные реалии, дискретно фиксирует позитивные элементы динамичного и текучего процесса человеческой жизни. Благодаря этому человек осознает и сохраняет в памяти ощущения полноты жизни.
3. Концепт «счастье» в паремиях, накладываемых на реальную жизненную ситуацию, приводит к пониманию многоплановости обстоятельств и событий, помогает вычленить светлую, жизнеутверждающую сторону.
4. Концепт «счастье» в паремиологическом фонде представляет собой структуру, которая способствует организации индивидуального жизненного опыта, приобщая его к культуре как этноса, так и человечества в целом/
9
5. Анализ интерпретативно-смысловой валентности языка позволяет развенчать миф о пассивности, неагентивности субъектов русской культуры.
6. Анализ концепта счастье, воплощенного в паремиях, показывает, что всем рассмотренным типам культур свойственна субъектность человека в достижении счастья. Вместе с тем существуют некоторые смысловые оттенки, свидетельствующие о дифференцированности целей, путей и средств человеческой агентивности.
Теоретическая и практическая значимость диссертационного исследования заключается в том, что его результаты дают новую концептуальную основу для разработки стратегий взаимодействия между различными культурами с опорой на позитивные ценности при сохранении этнокультурной самоидентичности. Выводы и основные положения диссертации могут быть использованы в учебных курсах по культурологии, философии, этике; спецкурсах по философии культуры, философии языка и духовной культуры.
Апробация работы. Материалы исследования отражены в шести научных публикациях, а также обсуждались на ряде конференций и научных лабораторий: Научная конференция «Языковая личность: проблемы межкультурного общения» (Волгоград 2000), Региональная научно-практическая конференция «Проблемы гуманитарного образования в высшей школе» (Волгоград 2001), Научная конференция «Диалог и культура современного общества» (Волгоград 2001), Научно-практическая конференция молодых ученых «Качинские чтения» (Волгоград 2002).
Структура работы. Диссертация включает введение, две главы, заключение и список литературы из 220 наименования. Объем диссертации 156 страниц.
ю
1. ФЕЛИЦИТАРНЫЙ АСПЕКТ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖИЗНИ КАК ПРЕДМЕТ ИССЛЕДОВАНИЯ В ФИЛОСОФИИ И
ЛИНГВИСТИКЕ
1.1. КАТЕГОРИАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ СЧАСТЬЯ КАК СОЦИАЛЬНО ЗНАЧИМОГО ФЕНОМЕНА
Счастье, как некая целостность, живущая и развивающаяся по собственным законам, будучи общечеловеческой ценностью, всегда и во все времена вызывало бурные обсуждения на тему о его существовании, о способах его достижения, выбора достойных. Возможно ли дать определение (в духе западного рационализма) или составить некое общее представление (в духе русской философии) об этом сложном и научно неуловимом явлении человеческой жизни? С.Н. Трубецкой однажды сказал: «От прикосновения научного познания все живое, индивидуальное умирает, все конкретное превращается в абстракцию» [С.Н. Трубецкой, 1994: 149]. Не превратить бы в абстракцию это тонкое и почти не поддающееся рационализации явление, несущее в себе особый жизненный опыт, чаще всего не передаваемый вербально, но самою жизнью, душой народа и человека.
В настоящее время большинство энциклопедических источников определяет счастье как «понятие морального сознания» [ФЭС, 1983: 668; ФЭС, 1998: 446], обозначающее состояние человека, которое может соответствовать наибольшей удовлетворенности условиями своего бытия, полноте и осмысленности жизни. Данное определение констатирует различные, хотя и связанные стороны счастья, которое складывается из двух - внутренней и внешней - составляющих: «моральных качеств человека и совокупности факторов, определяющих его жизненное благополучие (здоровье, материальный достаток, везение
п
и т.д.)» [ВЭ, 2001: 1240]. Безусловно, в такой трактовке подчеркивается некий инвариант, общий для всех, вне зависимости от материального положения, статусной позиции, национальной принадлежности и религиозных убеждений. Однако подобный подход формально дефинитивен и нуждается в содержательном развертывании в контексте извечных ценностей человеческого бытия, к которым относятся проблемы жизни и смерти, счастья и страданий, смысла и цели человеческого существования, — то есть подлинно философские вопросы.
Следует отметить, что не только в определенных конкретно-исторических культурах, но и в каждой сфере деятельности (и теоретической, и практической) имеется свое особое понимание счастья. Однако разнообразие в данном случае свидетельствует не о плюрализме и разносторонности подходов, а об отсутствии постижения счастья как самостоятельного и самодостаточного социального феномена.
В связи со сказанным возникает ряд вопросов:
• исчерпывается ли сущность счастья отнесением его к системе категорий морального сознания? Не отрицая этического аспекта, не следует ли обратить внимание на жизнеутверждающий смысл счастья, исследование которого всегда присутствует в философии как явная или неявная задача?
• является ли счастье универсальным человеческим состоянием, либо, напротив, оно частично и односторонне, проявляется лишь в отдельных случаях, отдельных сторонах жизни и у отдельных людей?
• если счастье тесно сопряжено с другими общечеловеческими ценностями, то не становится ли оно связующим звеном между ними, приобретая, условно говоря, межценностный характер?
Конкретно-историческая методология позволяет реализовать современный вариант научного поиска конкретно-всеобщего за рамками универсальной абстракции «счастье». И первое, на что следует обратить
12
внимание - это различие в формах воплощения счастья на разных этапах исторического развития. Кроме того, в теоретическом сознании существует две генеральных линии поссесивности счастья: счастье как телеологическая установка и счастье как причинно-следственный «побочный эффект достижения цели» [В. Франкл, 1990: 56]. (Под поссесивностью имеется в виду не обладание чем-либо, и не интериоризация, в процессе которой происходит преобразование внешнего во внутреннее. Необходимость использования данного спорного и не слишком благозвучного термина объясняется тем, что он обозначает важную для нашего исследования мысль: не человек обладает счастьем, а счастье обладает человеком). И в том и в другом случае размышления о счастье во многом предполагают идеал, возможно даже его чувственно-эмоциональную форму - мечту о наилучшем состоянии человека, т.е. то, к чему следует стремиться. «Мечта» означает устремление личности к идеалу, а «счастье» относительно идеала - реализация этого устремления.
В чем, собственно, заключается счастливая жизнь, как ее достичь и что необходимо человеку, чтобы противостоять неизбежным в жизни каждого страданиям, - вечная проблема философских размышлений и дискуссий. Это и важный практический вопрос, поскольку если счастьем называют то, что обретается человеком благодаря его усилиям, то несчастья, будь то огорчения, боль, мучения, приходят вопреки желанию человека. Счастье не сводится лишь к случаю, так и несчастье люди отличают от неудачи, нереализованного шанса и т.д. Более того, хотя в живой речи несчастьем называют горе, беду, или чрезмерные страдания, действительное несчастье — не в этом. Несчастье - трагично. Оно - в невозможности (объективной или субъективной) человека реализовать себя, т. е. осуществить, или обрести то, к чему он предназначен как человек вообще, или как гражданин, или как личность, потенциально способная к созиданию и творчеству.
13
Теоретические подходы к осмыслению реальности счастья различаются в философии и в психологии. Для философов оно несет в себе многомерный, имплицитно обусловленный, исторически изменчивый характер, в отличие от психологов, считающих счастьем любое состояние, «превышающее «нейтральные» показатели по шкале от прекрасного до ужасного», обозначая подобное мироощущение термином «субъективное благополучие». Нейропсихологи пытаются отыскать в мозге человека, так называемые, центры счастья, хотя, следует отметить, совершенно очевиден на сегодняшний день факт определения гормона счастья — эндерфина. Другими словами, психологи, занимаясь изучением различных явлений психики человека, включая патологию и ее коррекцию, производят сравнение с неким среднестатистическим идеалом, философы с каждым актом экспликации смысла, оставляют возможность многополярности интерпретации счастья.
Существует еще одна причина нашего интереса именно к счастью, а не к его эмотивно-обусловленному дуплету - радости. Одни ученые высказываются за то, что счастье всегда радостно [Н.В. Григорьев, Т.Е. Крейдлин, 2002: 114]. Другие отмечают, что радость и счастье как душевные состояния психологически очень близки: радость связана с переживанием единичного события благоприятного самовыражения индивида, а счастье — длительное переживание радости [А. Лоуэн,1999:455]. В таком случае, счастье - это просто эмоционально более насыщенная и растянутая во времени радость. Вряд ли следует согласиться со сторонниками данной точки зрения, поскольку счастье как состояние переживаемого эмоционального подъема не может длиться продолжительное время, так как в психофизиологической природе человека имеется определенный, причем сравнительно невысокий, порог эмоционального насыщения. Тем не менее, проблема соотношения счастья и радости, оставаясь открытой, имеет весьма
14
существенное значение для постижения основных ценностей человеческой жизни.
В современном гуманитарном научном знании сложилось представление о том, что «счастье» является категорией этики, а «радость» обозначает его эмоциональное проявление, то есть принадлежит к психологической сфере. Результатом разведения указанных терминов по научным «территориям» оказывается утверждение, что не стоит сравнивать, тем более, взаимозаменять эти разноаспектные понятия. Спорность подобной позиции вызывается следующими соображениями: во-первых, категория «счастье» не является прерогативой этики, - это общефилософская категория; во-вторых, здесь латентно присутствует отождествление универсалий и реалий; в-третьих, принцип научного исследования не запрещает сравнения каких-либо феноменов только по той причине, что они исследуются разными науками. Однако установление разноаспектности «счастья» и «радости», ведущее к положению об их невзаимозаменимости, представляется методологически продуктивным.
Начиная с античных времен, размышление об идеальной жизни исторически возникает и развивается как рассуждение, главным образом, о том, в чем заключается счастье человека и как его можно достигнуть. И, как правило, это рассуждение строится в виде полемики философа с простецом - через противопоставление того, что понимают под счастьем мудрецы и того, что понимают под счастьем «люди толпы». Подобный способ манифестации вполне оправдан, так как философские представления о счастье будут отличаться от житейских, как обыденное сознание отличается от научного.
Проводя исторический срез, мы видим, что апелляция к счастью как мощному смыслообразующему мотиву человеческой жизни и деятельности свойственна практически всем философским учениям, занимающимся аксиологической проблематикой. Начиная с античности, проблемами счастья занимались Эпикур, Аристотель, Сенека. Им
15
интересовались в последующие эпохи Боэций Августин Блаженный, Фома Аквинский, Гельвеции, И. Кант Л. Фейербах, И. Бентам, Дж. С. Милль и многие другие. Это как раз те философы, которые смогли осознать и выразить доминирующие тенденции и направления развития своей культуры. Именно в этом смысле формулировки интеллектуальных лидеров какого-либо конкретного столетия заняли господствующее положение, приняв форму выразившихся в языке бессознательных представлений, для большого числа людей в последующие столетия.
Период античности был богат на рождение различного рода учений и направлений. Так в стоицизме идеалом счастья было не просто бесстрастие - apatheia, но и аскеза, отрешенность от земных чувств. В принципе апатии получил завершение другой античный идеал счастья — атараксия (греч. ataraxia - невозмутимость), согласно которому счастье заключается в душевном спокойствии и безмятежности. Иными словами, свобода от страстей, боязни смерти и смертельных страданий. Подобный пассивный подход к счастью был свойственен не только раннему периоду истории. Дело в том, что здесь, с одной стороны, может проявляться общий психологический принцип, лежащий основе избегания тревоги — это сокращение деятельности сознания и сокращение своей активности [Р. Мэй, 2001: 264]. С иной стороны, возможно срабатывает аксиологический принцип, причем в крайней степени своего выражения, когда речь идет не просто об иерархии ценностей, а о преобладании одной за счет отказа от других — незамутненное™ человеческого духа, ясности сознания.
Но именно в период античности зарождается одно из философско-этических направлений, названное эвдемонизмом — от древнегреческого eudaimonia, eu - добро, daimon - божество. Строго говоря, древнегреческое слово счастье — «эвдемония» — дословно обозначало судьбу человека, находящегося под покровительством богов. Со временем, как отмечают многие современные философы, в трудах
16
Аристотеля, это слово стало обозначать обладание высшими благами. Впоследствии, с распадом мифологического мышления и десакрализацией мифологемы «судьба», место «бшиоша» — божества занимает «тихп» - особая форма случая, случайная причина вещей, отсюда «эвтихия» - «благоприятный случай», «везение», «удача», другими словами то, что несет в себе «фортуна» (от fors — «случай», производное в свою очередь от fero — «нести в себе», «быть чреватым») [Э. Бенвенист, 1995: 28,201].
Семантически, протагонистом эвтихии является человек, на долю которого выпадает удача, а субъектом - наблюдатель, выносящий оценку благоприятности внешних жизненных обстоятельств протагониста. Поскольку, как известно, «чужая душа - потемки», то суждений о внутреннем состоянии протагониста при таком раскладе субъект выносить не может уже просто технически - в духовный мир другого, постороннего проникнуть ему не дано.
Стремление к минимизации неопределенности, непредсказуемости событий и вера в предопределенность, сохраняющую основы жизни, выразились в понятии судьбы. «Судьба понималась как нечеловеческая, объективная сила, которая предопределяла ход и исход событий» [Ю.И. Семенов, 1999: 59]. В одной трактовке судьба выступала как неотвратимость (Рок, Фатум), в другой как зависимость от случайного стечения обстоятельств (Фортуна, везение). Такая интерпретация судьбы открывала дорогу для обоснования значения активной деятельности человека. Человек должен ловить миг удачи, использовать «поворот колеса фортуны».
Влияние римской мифологии определило место Фортуны среди богов, персонифицировав ее в виде женщины, держащей руль и рог изобилия. Сакрализация Фортуны как объективированного дуплета счастья, прошла через несколько стадий: от прямого воплощения важных человеческих потребностей в еде и крове, то есть богини плодородия, и соответственно, процветания, до удачи, благоприятного
17 |
