ВВЕДЕНИЕ
Творчество Евгения Ивановича Замятина (1884-1937) в последнее время получило достаточно обширную и глубокую исследовательскую оценку, которая позволяет охватить все опубликованные доныне произведения этого выдающегося прозаика, драматурга, киносценариста, критика и публициста. Несмотря на это многие аспекты многогранного творчества «вечного еретика» остаются или только вскользь обозначенными, или бегло рассмотренными, как, например, воздействие чеховских традиций на художественно-эстетическую систему автора романа «Мы».
Творческое наследие Е.И. Замятина особенно активно осмысливается и анализируется с конца 1980-х годов. Вначале это были очерки о жизни и творчестве писателя, отдельные статьи, рецензии, касающиеся наиболее известных из опубликованных в эти годы произведений1, а затем появились серьезные монографические исследования, обобщающие и продолжающие те научные наблюдения, которые проводились в предшествующий период. Это книги С.А. Голубкова «Комическое в романе Е.И. Замятина «Мы»[83], Л.В. Поляковой «Евгений Замятин в контексте оценок истории русской литературы XX века как литературной эпохи»[129], И.М. Поповой «Чужое слово в творчестве Е.И. Замятина (Н.В. Гоголь, ME. Салтыков-Щедрин, Ф.М. Достоевский)»[132], Т.Т. Давыдовой «Творческая эволюция Евгения
1 См.: Сафронова, А. Иксы Евгения Замятина / Л. Сафронова // Волга, 1989. - № 8. - С. 103-106. Чудакова, М. Без гнева и пристрастия. Формы и деформации в литературном процессе 20-30-х годов / М. Чудакова // Новый мир, 1988. - № 9. - С. 240-260. Галушкин, А.Ю. Великий отрицатель и бунтарь. Е. Замятин - литературный критик / А.Ю. Галушкин // Литературное обозрение, 1988. - № 2. - С. 98-112. Гальцева, Р. Помеха - человек. Опыт в зеркале антиутопий / Р. Гальцева, И. Роднянская // Новый мир, 1988. - № 12. — С. 217-231.
Замятина в контексте русской литературы 1910-1930-х годов»[88], Н.Н. а Комлик «Творческое наследие Е.И. Замятина в контексте традиций русской
народной культуры»[107], Е.Б. Скороспеловой «Замятин и его роман «Мы»»[146] и других исследователей.
Творчеству Е.И. Замятина посвящены материалы Первых Российских Замятинских чтений (Тамбов, 1992), Юбилейных Вторых, Третьих, Четвертых и Пятых международных Замятинских чтений (Тамбов, 1994, ,ж 1997, 2000, 2004)1, а также материалы Замятинской конференции в
Лозаннском университете «Новое о Замятине. Сборник материалов»2, давшие новые импульсы к дальнейшему исследованию художественного творчества и публицистического наследия русского писателя-неореалиста.
Перспективным кажется нам изучение прозы Е.И. Замятина с точки зрения следования классическим традициям предшествующей литературы, так как это позволяет увидать непрерывность развития художественной литературы. Данное направление замятиноведения успешно разрабатывается • такими учеными как Н.Н. Комлик [107], Т.Т.- Давыдова [88], А. Лебедев
[115], Жужа Хеттени [158], Л.В. Полякова [129], И.М. Попова [132] и другими.
В литературном процессе первой половины XX столетия наблюдалась тяга к усиленному взаимодействию с искусством ушедших эпох, связанному с поисками новых средств изобразительности и развитием художественных приемов, применявшихся ранее. Многообразие ведущихся стилевых поисков вызвало интерес к интертекстуальности, то есть к намеренному, «игровому»
1 См.: Творческое наследие Евгения Замятина: взгляд .из сегодня. Научные доклады, статьи, очерки, заметки, тезисы: В 10 кн. / Под ред. проф. Л.В. Поляковой. - Тамбов: Изд-во ТГТУ им. Г.Р. Державина, 1994,1997, 2000, 2004.
2 См.: Новое о Замятине. Сборник материалов. - М.: МИК, 1997. - 32 с.
использованию образов, идей, сюжетов из творчества близких в щ эстетическом плане предшественников и современников. Для Е.И. Замятина,
наряду с творчеством Н.В. Гоголя, М.Е. Салтыкова-Щедрина, Ф.М. Достоевского, Н.С. Лескова, оказалось «родным» творчество мастера остроумной и емкой художественной мысли А.П. Чехова, что отличалось еще современниками Замятина.
Художник Ю. Анненков, хорошо знавший Е.И. Замятина на ,ш протяжении многих лет, отмечал такую важную черту его жизни, как
глубокое увлечение классической и современной мировой литературой, в особенности русской. Он писал: «Во все годы, что я знал Замятина, он был всегда окружен книгами, жил книгами. Книги, книги, постоянно - книги. Книги были для Замятина своего рода культом» [60]. Собственные произведения, книги, написанные Замятиным, являлись для него, по словам Т.Т. Давыдовой, «материальным воплощением смысла жизни и своего рода «охранной грамотой» от небытия» [88]. По нашему убеждению, начитанность писателя отчасти определяла его постоянное взаимодействие с «чужим словом» при оформлении собственных художественных текстов.
В.Б. Шкловский доказывал во многих критических работах, что Е.И. Замятин - это писатель «одного приема» намеренно демонстрирующий «сделанность» своих вещей. И этот «главный прием - сквозная деталь, заимствованная им у А.П. Чехова и разработанная до совершенства» [172].
Другая важнейшая особенность автора «Уездного» - «густота письма», умение в несколько слов вместить целый сюжет тоже взята Замятиным, по убеждению его современника, у автора «Ионыча». Наличие «чеховского влияния» отмечал и А. Воронский.
Близость художественных миров этих двух писателей усматривали многие критики и литературоведы 1990-х годов. Так, например, В.А. Келдыш
точно заметил, что в прозе А.П. Чехова автора романа «Мы» привлекало умение возвышать реализм «до одухотворенного и глубоко продуманного символа», а также извлекать «широчайшее содержание из сравнительно узкого материала, вмещавшего едва ли не романные объемы». Он писал: «Реформа жанра, осуществленная Чеховым, оплодотворила пути нового поколения реалистов. Замятинское творчество - красноречивый пример. Его малая проза тоже приобретает эпические черты» [105].
Трудно переоценить значение монографии В.Б. Катаева «Чехов плюс... Предшественники, современники, преемники» для методологии нашего исследования. В этой книге известного ученого-чеховеда собраны работы, посвященные связям писателя с его предшественниками, современниками и преемниками русской и зарубежной литератур,- воссоздан «чеховский фон» литературы XX века, творчество Чехова рассмотрено сквозь призму его литературных связей. Чеховская проза предстает как центр тяготения и влияния в русской и мировой культуре. Для нашей работы особенно важна глава «Все мы» Чехова и «Мы» Евгения Замятина», в которой изучается проблема «полуверы» русских, нашедшая отражение в прозе А.П. Чехова и Е.И. Замятина1. Сопоставляя роман Е.И. Замятина «Мы» и повести Чехова «Ариадна», «Моя жизнь», В.Б. Катаев показывает, что «Мы» Замятина обычно понимается как произведение о подавлении личности, я, тоталитарный системный, Единым Государством; огромным мы, и о борьбе за освобождение, против нивелировки личности. Это верное, но недостаточное толкование. И понять это позволяет сопоставление романа Замятина — писателя, выросшего на литературе XIX века с его предшественниками, причем не столько с Достоевским (эти связи наиболее
1 См.: Катаев В.Б. Чехов плюс... Предшественники, современники, преемники / В.Б. Катаев. - М.: Языки славянской культуры, 2004. — 391 с.
очевидны), сколько с Чеховым. Чеховское здесь — и в развитии темы я и мы, и в психике героя, противостоящей механизму, логистике, этике, которая основывается на четырех арифметических действиях; оно и в сложности ситуации, в которой оказывается герой» [104, 298].
Профессор Н.Н. Комлик в монографии «Творческое наследие Е.И. Замятина в контексте традиций русской народной культуры» подчеркивала, что «у А.П. Чехова, непревзойденного мастера изображения пошлости уездного мира, нелепости русской традиции, противопоставлена хоть и косвенная, но иная, более человечно устроенная, «столичная» жизнь. Мучающиеся от духовно неустроенного бытия русской глубинки чеховские три сестры устремлены в мечтах «в Москву! В Москву!» «У них сохраняется, - пишет автор, - пусть и иллюзорное, но достаточно отчетливое противопоставление жизни «подлинной», принимающей образ столичной жизни, - «неподлинной» (уездной); жизни данной - «идеальной», к которой устремлены все их помыслы. Поэтому у чеховских героинь есть надежда на «путь», на возможность, хоть и несбыточную, выхода из замкнутого круга отупляющей пошлости уездной жизни России. Для замятинских героев подобное напряжение не сохраняется»[107, 32-33].
В нашей диссертации этот тезис, заявленный Н.Н. Комлик, имеет основополагающее значение и поэтому развивается и углубляется. Как, впрочем, и другая мысль исследователя, что «художественно реализуя народные взгляды на духовность, Замятин тем самым подал свой голос в напряженном диалоге эпохи вокруг вопроса веры и Церкви, в самом, может быть, остром для первой четверти XX века»[107, 23].
Профессор Л.В. Полякова в монографии «Евгений Замятин в контексте оценок истории русской литературы XX века как литературной эпохи» дает основательный глубокий анализ лекциям Е.И. Замятина «Современная
русская литература», отмечая, что «... много внимания Е. Замятин уделял анализу творчества русских и зарубежных писателей. Гоголь, Салтыков-Щедрин, Лесков, Достоевский, Чехов, М. Горький, Л. Андреев, А. Белый, Сологуб, Блок, Шеридан, Шоу, Коллерман, У еле, Франс, ОТенри - далеко не полный круг имен, представлявших особый интерес для писателя, кстати, Е. Замятин как художник доверял больше тому типу критиков, к которому принадлежал сам» [129, 189].
Мысль Л.В. Поляковой о том, что критика писателя - это всегда отбор из анализируемого текста того материала, который важен для собственной художественной философии, кажется нам особенно продуктивной и подтверждается и развивается в нашей диссертационной работе.
Проблема значительности чеховского интертекста затрагивается в монографии И.М. Поповой «Литературные знаки и коды в прозе Е.И. Замятина: функции, семантика, способы воплощения»[133]. В главе под названием «Чеховский текст и способы его перекодирования в новеллах и рассказах-анекдотах Е.И. Замятина» анализируются рассказы «Кряжи», «Сподручница грешных» и другие, в которых функции характеристики образов, сюжетообразования и выражения авторской позиции выполняют реминисценции, аллюзии, цитаты из произведений А.П. Чехова. Исследователь подчеркивает: «В новеллах второй половины 1920-х годов Е.И. Замятин зачастую применяет парадоксальность целого сюжета, на которой строится такой фольклорный жанр, как анекдот. В романе «Мы» есть определение сути парадокса, которое раскрывает «нам секрет авторского пристрастия к этому поэтическому приему» [133, 118]. Приводятся примеры, как понимает парадокс протагонист романа «Мы». Исследователь делает вывод: «Значит, парадокс - это самый эффектный и эффективный способ развенчивания ложных, реакционных истин, метод борьбы с заблуждениями
человеческого ума. Ирония для русских писателей - это своеобразная защита глубокого воспринимающей трагедию общества личности, так как «смех -это знак победы», но это и ирония неизбежной расплаты» [133, 118].
Значительный вклад в проблему изучения творчества А.П. Чехова в контексте русской и мировой литературы вносят статьи, представленные в сборнике «Творчество А.П. Чехова» Материалы Международной научной конференции, посвященной памяти А.П. Чехова (100-летию со дня смерти), - XXII Чеховские чтения в Таганроге: М.Д. Кузьмина «Мыслящая личность у А.И. Герцена и А.П. Чехова: антагонизм и типологические сближения» [109, 3-10], Перебайлова Л.П. «А.П. Чехов В.В. Розанов» [127, 19-30], Тукодян Н.Х. «Чуковский об А.П. Чехове» [155, 36-45], Тропкина Н.Е., Рябцева Н.Е. «Чеховские мотивы и образы в русской поэзии конца XX века» [154, 86-90], Пучкова Г.А. «А.П. Чехов в восприятии В.В. Набокова (с использованием материалов американских исследований)» [138, 122-135] и др1.
Важной представляется мысль Л.П. Перебайловой, что «писатель такого значения, как Чехов, должен оцениваться с учетом исторического момента»[127, 20]. Автор статьи пишет: «Усиливавшееся в обществе чувство свершенности громадного периода жизни страны, необходимости становления всех ее форм вызвало ускоренный поиск системного мироощущения: А.П. Чехов разделял тоску современников по «общей идее» и раскрывал в своем творчестве драму беспокойного духа эпохи. Но к идеологическим, религиозным и философским концепциям, претендовавшим на конечную истину, он, начиная с 90-х годов, неизменно высказывал скептическое отношение»[ 127, 20].
1 См.: Сборник «Творчество А.П. Чехова». Материалы Международной научной конференции, посвященной памяти А.П. Чехова (100-летию со дня смерти). - Таганрог: ТГПИ,2004.-230с.
10
Л.П. Перебайлова совершенно верно считает, что это давало ответную реакцию — упреки в отсутствии у Чехова мировоззрения. <..„> Чехову же действительность представлялась, по очень точному определению М. Горького, «такой, какова она есть - отдельные жизни, как нити, все вместе -как огромный, страшно спутанный клубок». В независимую реальность он включал героев - носителей различных идей, моделировал ситуации человеческих отношений, в которых эти идеи проявляются. Это давало удивительный эффект многогранности жизненного содержания, которое невозможно измерить одной «истиной» [127, 20].
В статье «Проблема «богооставленности» в творчестве А.П. Чехова и Е.И. Замятина» И.М. Попова ставит и решает сложную проблему веры у Е.И. Замятина и А.П. Чехова [134, 68-78].
В работе доказывается, что «свободная позиция поля, то есть постоянное» стояние в душе самого главного вопроса о «вере-неверии», несомненно влияли на творчестве обоих писателей, отражаясь в сложных произведениях, в противоречивых образах и сюжетных ситуациях, связанных с описанием чувства богооставленности. У Чехова это повести «Степь», «Мужики», «Архиерей», «Черный монах», рассказы «Ванька», «Святой ночью», «На святки», «Студент», у Е.И. Замятина - повести «Сподручница грешных», «Знамение», «Землемер», рассказы «Письменно», «Икс», «Куны», которые наиболее близки концептуально к художественному миру А.П. Чехова.
Чехов и Замятин, по нашему убеждению, никогда не допускали однозначности в своем творчестве, их художественный мир многополярен, в том числе, и относительно вопроса, настойчиво решавшегося в русской литературе конца XIX - начала XX века: «Достижение идеала человекобога или богочеловека составляет цель всего человечества?» Вся сумма
11
произведений, созданных ими, позволяет говорить о решительном движении ш писателей к идеалу «богочеловечества», основными критериями которого
были соборность, вера, милосердие, деятельная любовь к ближнему»[134, 71].
Н.Х. Тукадян справедливо подчеркивала, что «биография и книги Чехова — это учебники жизни», что подтверждается мнением Корнея Чуковского [155, 38]. Анализируя исследовательский контекст К. Чуковского ?l в его литературных портретах о А.П. Чехове, исследователь пишет: «Облик
Чехова у Чуковского воссоздан при помощи «чужих» воспоминаний, эпистолярного наследия Чехова и современников, произведений писателя, которые для портретиста являются не только объектом личного воспитания, но документом, подвергаемым критическому анализу, в результате чего выявляется самобытность таланта Чехова - художника» [155, 44]. Статья важна тем, что в ней изучается позиция К. Чуковского по отношению к Чехову, которая не совпадает с бытовавшим .легковесным мнением об «аполитичности» Чехова: «Ведь Чехов в эпоху «ионычей» посмел заявить, что человеческое вмешательство в жизнь должно быть действенным, активным. Портретист не зря заостряет внимание на теме чеховских произведений. Становится понятным, почему столь характерны для героев Чехова красота, благородство человеческого облика, естественность. Литературные персонажи писателя «раскрепощены» духовно, свободны, как и сам их создатель» [155, 40].
Автор отмечает также то, что «облик Чехова у Чуковского воссоздан при помощи «чужих» воспоминаний, эпистолярного наследия Чехова и современников, произведений писателя, которые для портретиста являются не только объектом личного воспитания, но документом, подвергаемым
12
критическому анализу, в результате чего выявляется самобытность таланта ^ Чехова - художника» [155, 44].
Изучением чеховских образов, мотивов цитат занимаются Н.Е. Тропкина и Н.Е. Рябцева в творчестве таких далеких друг от друга поэтов, как Б. Окуджава, Т. Кибиров, В. Корнилов, А. Кушнер, делая вывод, что «Чеховский Вишневый сад превращается в русской поэзии конца XX века в устойчивый образ, созвучный этому времени» [154, 90].
л* Сходной методикой анализа пользуются исследователи, изучающие
чеховское начало в современной русской прозе: СВ. Перевалова «Скучные истории» В. Маканина (о чеховском начале в современной русской прозе)» [128, 90-99], О.В. Шестых «Чеховские традиции в рассказах Виктории Токаревой» [169, 99-105]; Н.А. Баксараева «Душевность без духовности»? (Чеховская традиция в повести Л. Улицкой «Сонечка») [63, 105-110]; Г.А. Пучкова «А.П. Чехов в восприятии В.В. Набокова (с использованием материалов американских исследователей)» [138, 122-135].
СВ. Перевалова подчеркивает: «Приемы самораскрытия героев активно используются В. Маканиным в повести «Один и одна», раскрывающей «чеховскую» тему: судьбы русской интеллигенции <...> Основное внимание автора сосредоточено на внутреннем мире этих персонажей на «длящейся жизни духа» при внешней бессобытийности, бессюжетности «внеположенного им мира. В этой повести влияние Чехова сказывается и на «жанровых методах отражения реальности»[128, 93].
Обращение к Чехову объясняется исследователем тем, что Маканин в своей прозе 1990-х годов «пытается соединить традиции русского реалистического письма с элементами постмодернистской эстетики, оттого порой создается впечатление: его «послечеховские герои поселяются в художественном пространстве Сальвадора Дали» [128, 97].
13
О.В. Шестых, изучающая проблему чеховского слова в повестях В. Токаревой считает, что в творчестве Чехова Викторию Токареву привлекала иная тема: несостоявшаяся любовь: «Ее рассказы «Длинный день», «Ничего особенного», «Пять фигур на постаменте напоминают чеховские произведения: «Дама с собачкой», «О любви» и другие. Герои Токаревой, как и герои Чехова, оказываются вовлечены «в круговращение будней, исподволь разрушающее <...> сознание и чувство»[169, 100].
Значима для решения нашей проблематики и статья Г.А. Пучковой «А.П. Чехов в восприятии В. Набокова», дающая представление о том разительном контрасте, который представляют «Лекции по русской литературе» Набокова, посвященные А.П. Чехову с лекциями «Современная русская литература» Е.И. Замятина. «В своих «Лекциях по русской литературе» Набоков нередко соединяет Пушкина с Чеховым - начало и конец XIX в. Высочайшей оценкой звучит, например, его признание, что «Чехов наряду с Пушкиным - чистейшие писатели в смысле той гармонии, которой дышат их сочинения». Чистота - гармония - нежность - любовь -это набоковский Чехов, его можно взять с собой даже на другую планету. Чеховская Россия для Набокова также представляется лиропоэтическим образом, который, видимо, ему и не хочется переводить в «рациональные категории»: «Чехов будет жить столько, сколько, березовые рощи, закаты и страсть к творчеству», - подчеркивает Г.А. Пучкова [138, 126].
Далее исследователь акцентирует в своей работе внимание на том, что «в набоковской лекции не может быть «своего Чехова». И предшественник обрисовывается Набоковым экзистенциалистских тонах и красках. Набоков представляет Чехова не каким-нибудь ангажированным «моралистом вроде Горького», а прежде всего «индивидуалистом» и «настоящим художником». Как в выборе текстов Чехова для анализа, так и в характеристике их
14
мастерства и стиля, Набоков был всегда избирателен, часто противоречив. 4ь Отмечая новаторство чеховского подтекста, Набоков лишает, однако, Чехова
писательской тщательности «в работе над словом» [138, 128]. Набоковский Чехов так же отчасти субъективен, как и замятинский Чехов: «Нельзя не заметить, что интонации набоковских оценок Чехова, действительно, лиричны, «нежно эмоциональны», но как-то абстрактно холодно»[138, 130].
Многие исследователи отмечали близость современных нам прозаиков
v<|^ и поэтов к музыкальному осмыслению жизни, которая была характерна для
творчества А.П. Чехова. «Музыка у Токаревой является важным способом
постижения героями собственной судьбы, писательница вслед за Чеховым,
смотрит на музыку «как на могучее орудие осмысливания жизни»[169, 103].
Н.Н. Примочкина находит в прозе Е.И. Замятина применение чеховского музыкального принципа развития действия: «Символическое звучание как отдельных образов, так и всего произведения усиливается благодаря музыкальному принципу развития действия. Все основные образы, 4 возникнув впервые в тексте рассказа, появляются в нем снова и снова,
варьируется, раз от раза обогащаясь новыми обертонами и проходя через все повествование как музыкальный лейтмотив. Этот прием использовался и ранее. Можно говорить, например, о музыкальности многих произведений Чехова» [137].
То же самое, по мнению исследователя, происходит и у Замятина: «Выделение яркой детали, черты и ее многократное повторение, как припева, становится одним из главных принципов создания образа, его смысловой доминанты [104]. В.Б. Катаев считал, что близость к Чехову распространяется у Е.И. Замятина как на идейно-тематическую сферу, так и на формально-художественную [103]. О.Н. Калиниченко и Н.П. Гришечкина
15
обратили внимание на связь парадоксальных приемов создания образов и ф приемы иронии и сатиры в новеллах Е.И. Замятина 1926-1936 годов [101].
Таким образом, как показывает обзор «истории вопроса», тема «А.П. Чехов в художественном мире Е.И. Замятина» в отечественном литературоведении не рассматривалась специально, а между тем важность ее изучения давно осознана современными исследователями, так как этот аспект творческого видения позволяет выявить множество новых смыслов в ^ произведениях Замятина и Чехова, а значит глубже и четче осознать
специфику их художественного мировидения, определить вклад Е.И. Замятина в историю современной литературы.
Актуальность данного исследования связана с приоритетным направлением современного литературоведения в той его части, где говорится о важности изучения литературы творческих связей XIX-XX веков. Проблема «Чехов в творческой жизни Е.И. Замятина» позволяет всесторонне рассмотреть процесс обогащения прозы этого незаурядного художника слова через восприятие, эстетическое усвоение и синтез наследия русского классика конца XIX века, что позволит наиболее глубоко осмыслить природу творческой индивидуальности яркого прозаика, не только обогатившего реалистический метод достижениями символизма, экспрессионизма и импрессионизма, но и теоретически обосновавшего особенности и достоинства творческого метода, названного им «неореализмом» с опорой на творчество А.П. Чехова.
fl? Усвоение писателем традиций, восходящих к творчеству А.П. Чехова,
имеет принципиальное значение для идейно-эстетической структуры его прозы и драматургии. Мысли, идеи, образы, сюжеты чеховских произведений напоминают в творчески переработанном виде многие рассказы, повести и романы Е.И. Замятина. Обнаружение и осмысление «следа А.П. Чехова
16
позволяет выявить глубинные, труднопонимаемые смыслы отдельных произведений, так как автор романа «Мы» специально ориентирует читателя на «отталкивание» от необходимых ему «культурных отсылок» из чеховского наследия, помогающих увидеть «непреходящее» в судьбе России и осознать существенное в народном национальном характере.
Объектом исследования в диссертации является проза, публицистика, эпистолярное и критическое наследие Е.И. Замятина, непосредственно связанные с именем, жизнью и творчеством А.П. Чехова. Объектами изучения также становятся те произведения классика русской литературы, которые вызвали непосредственный отклик у 'автора романа «Мы» или прямым или косвенным путем вошли в его художественный мир, выполняя в нем определенные функции, установленные автором, а также использованные неосознанно.
Предметом изучения являются повести «На куличках», «Землемер», рассказы и новеллы «Письменно», «Сподручница грешных», «Чрево», «Мученики науки», «Икс», «Слово предоставляется товарищу Чурыгину», «Лев», «Видение», «Встреча», а также роман «Мы», в которых «чеховское слово» проявилось особенно ярко, и в которых также используется разработанная А.П. Чеховым система поэтических средств.
Целью диссертационного исследования является определение характера влияния чеховского творчества на прозу Е.И. Замятина 1914-1936 годов, выявление смысла тех критических оценок, которые даются автором «Уездного» рассказам, повестям и драмам А.П. Чехова, а также обнаружение и анализ чеховского интертекста в прозе Е.И. Замятина.
Задачи исследования непосредственно вытекают из поставленных целей:
17
исследовать критические и публицистические работы Е.И. Замятина в ракурсе сопоставительного анализа с работами современных чеховедов;
рассмотреть параллели пересечения произведений И.Е. Замятина с прозой А.П. Чехова, проанализировать интертекстуальные включения в прозе Е.И. Замятина, определив их функциональность и значимость.
Поставленными целью и задачами обусловлен и выбор методов исследования. Использованы рецептивно-эстетический, герменев-тический, интертекстуальный методы анализа художественного произведения.
Методологической и теоретической базой исследования являются труды теоретиков и историков литературы М.М. Бахтина, В.В. Виноградова, Б.И. Кормана, Д.И. Лихачева, Ю.М. Лотмана, Б.М. Томашевского, В.Е. Хализева и др. Учтены научные концепции, отраженные в трудах отечественных и зарубежных исследователей творчества Е.И. Замятина: Я.В. Брауна, А.К. Воронского, А.Ю. Галушкина, Л. Геллера, А. Гилднер, С. А. Голубкова, Р. Гольдта, Т.Т. Давыдовой, В.А. Келдыша, Н.Н. Комлик, Л.В. Поляковой, И.М. Поповой, Е.Б. Скороспеловой и др.
Рабочая гипотеза. Творчество А.П. Чехова явилось для писателя-неореалиста Е.И. Замятина опорой в эстетических поисках новых форм отражения послереволюционной российской действительности, которые он вел на протяжении всей своей творческой жизни, идя «от сложности к простоте». Продолжая, углубляя, развивая достижения чеховского реализма, Е.И. Замятин смог разработать свою оригинальную систему «синтетического реализма».
Научная новизна данного исследования заключается в том, что впервые тема плодотворности «чеховского слова» для творчества Е.И. Замятина и анализа функциональности интертекста русского классика |
