ВВЕДЕНИЕ
U
^ В литературе XX века притча играла значительную роль. К притче
обращались такие писатели, как Л. Толстой, Л. Андреев, Д. Хармс, Б. Брехт, Ф. Кафка, Дж. Оруэлл, А. де Сент-Экзюпери, Ю. Олеша, Б. Пастернак, У. Фолкнер, Ж.-П. Сартр, А. Камю, Дж. Д. Сэлинджер, Ф. Дюрренматт, М. Фриш, Г. Гессе, Г. Гарсиа Маркес, Э. Шриттматтер, П. Зюскинд, В. Маканин. В творческом наследии русских и западноевропейских
Щ- писателей XX века встречаются притчи, приближенные к классическому
жанровому образцу, а также сложные, синтетические произведения, в которых повествовательная стратегия притчи присутствует на уровне элементов содержательной формы (фабулы, системы персонажей, предметного мира произведения).
«Роман-притча», «повесть-притча», «сказка-притча», «современная притча», «страшная притча» - эти и другие словосочетания можно сегодня
jg> встретить в предисловиях и послесловиях к изданиям произведений таких
несхожих писателей, как У. Голдинг, Р. Бах, П. Брюкнер, С. Кинг1 . Последние два года слово «притча» часто встречается в аннотациях к книгам российских и зарубежных авторов2. При этом слово «притча» является, скорее, неким индексом, которым отмечен и род иносказательных художественных произведений, и особый горизонт читательского ожидания, и особая авторская точка зрения на произведение. Все эти связанные с притчей явления рассматриваются нами как проявления притчевого начала. Термин «притчевое начало» выступает в качестве категории, в которой сосредоточены все апеллирующие к притче смыслы.
Обращение художников слова к притче необходимо рассматривать в контексте воцарившейся в культуре XX века идеи смерти Бога. Объектом
1 См., например: Мищенко В.Г. Страшные притчи Стивена Кинга // Кинг С. Воспламеняющая взглядом. Минск, 1992. С. 351; Чамеев А. Уильям Голдинг - сочинитель притч // Голдинг У. Бог-скорпион. СПб., 2001. С. 5-29; Бах Р. Избранное. Киев, 1994. С. 4; Брюкнер П. Божественное дитя: Роман. М., 1997. С. 318.
4
рефлексии, связанной с осмыслением смерти Бога, стал человек, пределы и Щ, глубины человеческой личности. За этими глубинами, которые оказались
совсем не бездонными, обнаружилась «тьма человеческого сердца» (У. Голдинг). Неподвластное разуму трансцендентное не исчезло со смертью Бога, но, наоборот, стало вездесущим и многоликим, приблизилось к человеку вплотную, заговорило с ним. В авторской притче XX века отобразился драматический диалог человека и трансцендентного, профанного и сакрального.
Сакральное и профанное предстают в XX веке как единицы поля культуры (Л.Г. Андреев). Их содержание несоизмеримо усложнилось со времен древнеиндийской, античной и средневековой христианской притчи. Трансформация этих составляющих повлекла за собой изменения притчи на жанровом уровне: произошел синтез притчи с другими литературными жанрами, изменились составляющие системы формальных жанровых признаков.
Обращение к притче художников XX века было также связано с их глубоким интересом к поэтике восточной литературы, философским учениям Древнего Востока. Духовные течения Индии, Китая, Японии значительно повлияли на культуру3 и, в частности, на литературу прошедшего столетия. Изучение влияния даосизма, буддизма, дзен-буддизма на творчество русских и западноевропейских писателей чрезвычайно перспективно. Так, ещё только <Ш> ждут своего исследователя материалы «индийского» наследия Л. Толстого,
серьезно никогда не изучавшегося4.
Восточная притча имеет ряд особенностей, которые особенно отчетливо проявляются при анализе соотношения сакрального и профанного.
2Косински Е. Пинбол. СПб., 2004; Кунин В.В. Мика и Альфред; Ночь с Ангелом: Романы. Ты мне только пиши... Повесть. М., 2004; Даффи С. Сказки для парочек. М., 2003; Даффи С. Идеальный выбор. М., 2003.
3См.: Эко У. Дзен и запад // Эко У. Открытое произведение: Форма и неопределенность в современной поэтике. СПб., 2004. С. 235-271.
4 Щербакова М.И. Лев Толстой и Индия: актуальные проблемы исследования // Филология в системе современного университетского образования: Материалы межвузовской научной конференции. М., 2000. С. 51-55.
5
Современные писатели обращаются к восточной притче, что указывает на Ш' необходимость определения форм влияния восточной притчи (особенно,
даосской притчи) на творчество писателей XX века.
Притча всё чаще становится объектом внимания российских литературоведов. Значительное число работ отечественных ученых посвящено изучению древнерусской притчи. В этой области значительным вкладом стали труды С. Добротворского, Д.С. Лихачева, С.С. Аверинцева, Н.И. Прокофьева, Е.К. Ромодановской, И.В. Силантьева.
Изучению притчи посвящены литературоведческие статьи и фундаментальные исследования, в которых притча рассматривается в контексте творчества писателя, литературного направления или периода. Это работы А. Зверева, В. Зельченко, В. Лапшина, А. Бармина, С. Григорян, Н.Н. Прокофьевой, Н. Старыгина, А. Адамовича, В.И. Кукулитис, В. Скороденко, Н.Н. Манукян, С.Д. Щербиной и других.
В работах В.И. Тюпы, С.З. Агранович, И.В. Саморуковой, Э.А. Радь, И.В. Кузнецова, А.Г. Бочарова, Е.И. Ковтун, Ю.И. Левина, А.К. Ишановой, И.Г. Панченко, Т.Ю. Климовой рассмотрена поэтика притчи.
Отечественным литературоведением накоплен значительный материал, в котором отображено функционирование в художественном произведении таких разнообразных явлений, как притчевое сознание, притчевое время, притчевый дискурс, система персонажей притчи, фабула и толкование # притчи. На современном этапе возникает необходимость углубленного
изучения этих явлений, поэтому изучение форм присутствия притчи в литературе XX века с точки зрения специфики соотношения сакрального и профанного является актуальным.
Предметом исследования выступали формы присутствия притчи в русской и западноевропейской литературе XX века.
В качестве объекта выступало соотношение сакрального и профанного притчи в произведениях русских и западноевропейских писателей XX века.
6 Целью работы было изучение форм присутствия притчи в
# художественных произведениях русских и западноевропейских писателей
XX века с точки зрения специфики соотношения сакрального и профанного. Для реализации поставленной цели потребовалось решить ряд задач:
¦ рассмотреть специфику функционирования термина «притча» в системе литературоведческих категорий;
¦ проанализировать становление оппозиции сакрального и профанного в эпоху синкретизма и эйдетическую эпоху (от неолита до Возрождения);
¦ рассмотреть специфику присваивания нейтральным текстам функций и наименования притчи в средние века и в XX веке (процесс опритчевания);
¦ исследовать разновидности фабул притчи на примере даосских и евангельских притч;
¦ рассмотреть концепции притчи Л. Толстого, Б. Брехта и У. Голдинга;
¦ на основе анализа разновидностей фабул притч рассмотреть влияние поэтики восточной притчи на произведения Л. Толстого, Б. Пастернака, У. Голдинга, Б. Брехта;
¦ проанализировать специфику и функции бытового плана притчи в ранних рассказах Л. Андреева и романе Б. Пастернака «Доктор Живаго»;
¦ изучить взаимодействие притчи и мифа в романах У. Голдинга Ц «Повелитель мух»;
¦ исследовать особенности диалога сакрального и профанного в повести Л. Андреева «Жизнь Василия Фивейского» и романе У. Голдинга «Двойной язык».
Научная новизна работы состоит в следующем:
¦ описан процесс, при котором нейтральным текстам присваиваются функции и наименование притчи, - процесс «опритчевания»;
7
¦ исследована особая форма взаимоотношения сакрального и профанного планов притчи — притчевый смех, рассмотрены формы бытования притчевого смеха в произведениях писателей XX века;
¦ обосновано разделение плана быта и профанного плана притчи, на основании этого разделения проанализированы произведения Л. Андреева и Б. Пастернака;
¦ впервые разработана концепция двух типов фабул притчи: фабулы «эксперимент» и фабулы «сакральное поведение»;
¦ на материале пьес Б. Брехта изучены особенности присутствия в авторской притче XX века плана авторских идей;
¦ исследована специфика взаимодействия мифа и притчи в произведениях У. Голдинга;
¦ изучен прием реверсивности как элемент повествовательной стратегии притчи в литературе XX века;
¦ рассмотрено влияние восточной притчи на авторскую притчу русской и западноевропейской литературы XX века;
¦ раскрыта специфика диалога сакрального и профанного притчи в повести Л. Андреева «Жизнь Василия Фивейского» и романе У. Голдинга «Двойной язык».
Теоретическая значимость работы заключается в выявлении специфических особенностей соотношения сакрального и профанного в притче: с точки зрения оппозиции планов Человека и Абсолюта дана классификация фабул притчи, разделены план быта и профанный план притчи, исследовано явление притчевого смеха, обозначена оппозиция притчи и мифа.
Материалом исследования послужили произведения: Л. Толстого -«Хаджи-Мурат», «Три смерти»; Л. Андреева - «Предстояла кража», «Жизнь Василия Фивейского»; Ю. Олеши - «Зависть»; А. Платонова - «Чевенгур», «Котлован»; Б. Пастернака — «Доктор Живаго»; Б. Брехта — «Добрый человек из Сычуани»; У. Голдинга - «Повелитель мух», «Наследники», «Хапуга
Мартин», «Ритуалы плавания», «Зримая тьма», «Клонк-Клонк», ¦jk «Чрезвычайный посол», «Бог-скорпион», «Двойной язык».
В качестве дополнительного материала привлекались сборники: «Притчи человечества» под редакцией В.В. Лавского; «Чудаки, шуты и пройдохи Поднебесной. Китайские притчи и анекдоты» под редакцией А. Воскресенского; авторские притчи В. Тарасова из сборника «Книга для героев»; «Новеллино» под редакцией М.Л. Андреева, И.А. Соколова; ^ «Притчи Царя Соломона» в синодальном переводе.
Апробация работы. Материалы диссертации были представлены на межвузовской научной конференции «Вторые Андреевские чтения» в январе 2004 года в УРАО (Москва), на межвузовской научной конференции «Смех в литературе: семантика, аксиология, поли функциональность» в феврале 2003 года в Самарском государственном университете, на конференции молодых ученых и аспирантов в апреле 2003 года в Самарском государственном педагогическом университете, на лекциях и семинарских занятиях Института филологического образования и Института иностранных языков Самарского государственного педагогического университета. Положения, выносимые на защиту:
1. В литературе Средних веков происходил процесс намеренного и искусственного присваивания тексту функций или имени притчи -процесс опритчевания, который протекал на нескольких уровнях. На
i» первом уровне автор преподносит аудитории текст как притчу.
Опритчевание текста автором связано с дидактической интенцией. На втором уровне происходит опритчевание аудиторией, когда читатель или слушатель понимает любой воспринимаемый текст как притчу. Опритчевание текста аудиторией связано с гипертрофированным состоянием ожидания притчи.
2. Можно выделить два типа фабул притчи — фабулу «сакральное поведение» и фабулу «эксперимент». Фабулу «эксперимент» составляют немотивированные, иногда ситуативно абсурдные действия субъекта,
9
направленные на достижение результатов испытания. В притче- эксперименте присутствуют фигуры испытателя и испытуемых, чрезвычайно высок уровень аллегоричности и символичности, манифестируется сакральность текста, которая очевидна в силу той же нецелесообразности действий. Основой текста, содержащего фабулу «сакральное поведение», является сакральное поведение субъекта. Иллюстрацией такого поведения являются действия главного героя повести Л. Толстого «Хаджи-Мурат», написанной под влиянием восточной притчи. Бытовое в фабулах «сакральное поведение» теснее связано с сакральным, нежели в притчах с фабулой «эксперимент».
3. Категория быта является самоценным элементом в системе планов притчи. В классической притче план быта и план профанного не только не тождественны, но находятся в оппозиции друг другу. План быта отмечен влиянием сакрального (особенно в классических даосских и буддийских притчах). В авторской притче начала XX века план быта проходит под знаком профанного (произведения Л. Андреева). Особого рода предметность определяет исключительно положение категории быта в притче: некоторые реалии предметного мира подаются в укрупненном виде, как через увеличительное стекло. Именно так изображается предметный мир в романе Б. Пастернака «Доктор Живаго», что позволяет говорить о притчевом характере глав, посвященных жизни Лары и Юрия
& Живаго в Варыкино. В романе Б. Пастернака быт обретает черты
сакрального.
4. В классической притче источником смеха является абсурдный характер профанного поведения, над которым смеется сакральное. Притчевый смех проявляется в притче в самых разных формах: от общей иронической настроенности повествователя (произведения У. Голдинга) до частных комических ситуаций, в которые попадают герои-функционеры притч. Сакральное поведение логично только внутри сакральной системы. Вовне оно бессмысленно, абсурдно, нелогично и при профанном отгадывании
10
или истолковании вызывает смех. Для того, кто находится внутри ц. сакрального, прежде абсурдное описание сакрального поведения обретает
смысл, а источником смеха становится ставшая абсурдной профанная логика. В авторских притчах XX века притчевый смех перестает быть только смехом сакрального над профанным. В притчевых
произведениях Л. Андреева соотношение сакрального и профанного планов притчи изменяется: здесь профанное смеется над сакральным.
5. В авторской притче XX века выделяется план авторских идей. План Ф
авторских идей в авторской притче замещает план сакрального.
Исследование пьес Б. Брехта показывает, как в содержании плана авторских идей проблематика частных вопросов и тем постепенно замещается вневременными ценностями.
6. В притче и в мифе сакральное и профанное соотносятся неодинаково. В притче сакральное и профанное находятся в постоянном диалоге. Диалог
этот предполагает момент перехода, но этот переход всегда является
Ш
перерождением, поэтому граница между сакральным и профанным в
притче непреодолима. В мифе сакральное и профанное тоже ведут диалог, персонажи легко нарушают границы между мирами, но при этом они остаются элементами своего мира (поэтому часто они боятся быть узнанными в чужом мире). В романах У. Голдинга притча выступает как пародия мифа, изображая миф, она взламывает его изнутри. Романы-Ф притчи У. Голдинга развенчивают островной миф как вариацию мифа о
всемогуществе человека.
7. В произведениях Л. Андреева и У. Голдинга проблема диалога сакрального и профанного предстает как проблема взаимопонимания человека и Абсолюта. В этом диалоге логика сакрального выражается «безмолвной речью» событий, происходящих с человеком.
Методологическая основа диссертации. В работе были использованы сравнительно-исторический, ¦ структурно-типологический и
компаративистский методы исследования.
11 Теоретической базой диссертации являются труды А.Н. Веселовского,
|1 О.М. Фрейденберг, Е.М. Мелетинского, М.М. Бахтина, А.Ф. Лосева, Б.
Успенского, Н.Т. Рымаря, В.И. Тюпы, С.Н. Бройтмана.
Структура исследования отражает реализацию намеченных целей и задач. Диссертация состоит из введения, двух глав, заключения, библиографии, состоящей из 260 названий на русском, английском и немецком языках и приложения, содержащего иллюстративный материал.
Первая глава «Проблема соотношения сакрального и профанного в притче» состоит из пяти параграфов, в которых рассматривается функционирование термина «притча» в системе литературоведческих категорий, влияние сакрального и профанного на систему элементов притчи, природа и функции притчевого смеха, становление оппозиции сакрального и профанного притчи в эпоху синкретизма и эйдетическую эпоху, опритчевание в средневековой литературе.
Вторая глава «Формы присутствия притчи в европейской литературе
0
XX века» состоит из пяти параграфов, содержанием которых является
изучение соотношения сакрального плана и плана авторских идей в пьесе Б. Брехта «Добрый человек из Сычуани», анализ сакрального и профанного поведения персонажей в повести Л. Толстого «Хаджи-Мурат», описание реверсивности композиции рассказа Л. Толстого «Три смерти» и сборника У. Голдинга «Бог-скорпион», изучение конфликта островного мифа и притчевой ф формы в романе У. Голдинга «Повелитель мух», исследование соотношения
сакрального, профанного и быта в рассказе «Предстояла кража» Л. Андреева и романе «Доктор Живаго» Б. Пастернака, исследование диалога профанного и сакрального в повести Л. Андреева «Жизнь Василия Фивейского» и романе У. Голдинга «Двойной язык».
12
ГЛАВА 1. ПРОБЛЕМА СООТНОШЕНИЯ ПРОФАННОГО И САКРАЛЬНОГО В ПРИТЧЕ
1.1. Проблема соотношения сакрального и профанного в притче (история вопроса)
1.1.1. История вопроса
Отечественным литературоведением накоплен большой материал по исследованию притчи. Первая значительная работа — это напечатанная в «Православном Собеседнике» статья С. Добротворского «Притча в древнерусской духовной письменности»5. В статье даётся развернутый анализ роли притчи в древнерусской духовной письменности. С точки зрения С. Добротворского, человеку изначально свойственно символическое созерцание природы, «по которому она представляется одушевленным выражением творческой мысли, родственным душе человека и неразрывно соединенным с его внутренним миром»6. Появление притчи автор статьи связывает с возникновением произвола в системе «человек-природа». Под «произволом» исследователь понимает «более или менее условное понимание явлений природы, своеобразное их толкование», возникновение которого порождает переход «от символизма к аллегоризму — притче»7.
Основа статьи - дифференциация древнерусских притч по происхождению. С. Добротворский выделяет следующие тексты: притчи святого Писания, прологи и сочинения святых отцов («О винограднике», «Иже во святых»), притчи о Варлааме и Иоасафе, притчи «Gesta Romanorum», а также притчи, написанные древнерусскими книжниками.
Ставя перед собой цель классифицировать древнерусские притчи, С. Добротворский создает модель, по которой с большими или меньшими вариациями будут строиться последующие работы о притче. Сначала даётся
5 Добротворский С. Притча в древне-русской духовной письменности // Православный собеседникъ. Казань, 1864.
Добротворский С. Притча в древне-русской духовной письменности. С. 375. 7Там же. С. 376.
13
концептуальная модель, указывающая на место притчевых явлений в общем поле культуры, затем делается экскурс в генезис притчи, приводятся замечания автора статьи о том, что нельзя сводить проявления притчевого к локальным трактовкам. Осуществляя классификацию, С. Добротворский использует элементы структурного и сравнительно-исторического методов анализа.
После статьи в «Православном собеседнике» список работ о притче пополнялся в основном за счёт словарных статей энциклопедий. Это статья «Притча» А.Д. Гатцука в энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона8, большей частью воспроизводящая работу С. Добротворского. В 1935 году в Литературной энциклопедии под редакцией А.В. Луначарского появилась статья R.S.9 Композиция и ряд положений этой статьи стали образцом для более поздних статей энциклопедий и справочников.
Поскольку притча была жанром духовной литературы и считалась в некотором смысле явлением «антиреалистическим»10, изучать её в рамках официальных исследований было небезопасно. В начале 1970-х годов началось изучение притчи в творчестве Бертольда Брехта. После статьи В.А. Лапшина «Пьесы-притчи Б. Брехта» п , опубликованной в «Вестнике Московского университета», тема притчеобразия современных произведений перестала быть закрытой.
В 1970-х - 1980-х гг. на страницах журнала «Вопросы литературы» разгорелась полемика об обращении современной литературы к притче и мифу. В этой полемике приняли участие А. Адамович, А. Цветков, В. Якименко, А. Эбаноидзе, П. Мовчан.
8 Гатцук А.Д. Притча // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: Репр. воспроизведение издания 1890 года. В 82 т. 1990-1994. М, 1990. С. 266-267.
9В четырехтомном словаре псевдонимов русских писателей, ученых и общественных деятелей И.Ф. Масанова (М., 1958) расшифровка псевдонима R.S. отсутствует, как и в самой литературной энциклопедии под редакцией А.В. Луначарского.
10См., например: Цветков А. Возможности и границы притчи // Вопросы литературы. 1973. №5. С. 152-170.
11 Лапшин В.А. Пьесы-притчи Б. Брехта // Вестник Московского университета. Сер. Филология. №4. 1973. С. 35-45.
14
Начало полемике положила статья А. Адамовича о притчеобразном реализме В. Быкова, который, по мнению автора статьи, всё же позволяет писателю охватывать всю полноту жизни и человеческих характеров. В качестве оппонента А. Адамовича со статьей «Возможности и границы притчи» выступил А. Цветков, полагавший, что Василь Быков, «пытаясь удержаться в границах притчи, ... порой идет на создание искусственных, лабораторных обстоятельств, прибегает к их конструированию. А в таком случае неизбежно пропадают, отбрасываются важнейшие, характернейшие, сущностные стороны воссоздаваемой действительности»12.
Следующий спор разгорелся вокруг теории В. Кубилюса, утверждавшего, что мифологизм - это «третий шаг литературы в фольклор». Именно на этом этапе развития, пишет В. Кубилюс, «литература обращается к мифу и притче, как к средствам, которые позволяют присоединить нравственно-философские искания современного человека к извечным исканиям всего человечества, сделать их звеном в цепи, тянущейся к нам от Гильгамеша»х 3.
Размышляя над высказыванием Томаса Манна о том, что мифологическое в жизни человечества представляет собой раннюю и примитивную ступень, а в жизни отдельного индивида эта ступень поздняя и зрелая, А. Эбаноидзе делает вывод, что мифологизм является характерной чертой развитых литератур14 . А. Эбаноидзе не считает мифологизм и притчевость единственно возможными инструментами познания действительности, но оговаривается, что они «призваны окрылить «земную массу бытия», дать художнику прорваться в область «вечного, общечеловеческого», приблизиться к осмыслению не только внешней стороны, но и надвременной, изначальной сути бытия — «вневременной схемы, издревле заданной формулы»15.
12Цветков А. Возможности и границы притчи // Вопросы литературы. 1973. №5. С. 165. 13Эбаноидзе А. Не храм, а мастерская // Вопросы литературы. 1978. №5. С. 79. 14Там же. С. 79. 15Там же. С. 80.
15
Признавая закономерность «мифопритчевых» тенденций: «гении, воскрешая забытые схемы и формулы, воссоздавая выработанные народом идеи и нормы, наполнили их новым содержанием, делая эти схемы и формулы более ёмкими...» 16 , П. Мовчан приходит к выводу о закономерности обращения современной литературы к фольклорным формам: «возвращение к фольклорному слову, вызванное информационным взрывом, в результате которого слово как бы уменьшилось в своих параметрах, - вполне правомерно»17.
В. Якименко дает в своей статье ретроспективный обзор проникновения мифа в литературу и говорит о тенденциях почти разрушительных. Ссылаясь на американского литературоведа И. Франка, он говорит о полном исчезновения исторического времени в современной литературе. «Обращение искусства к мифологии как к вечной материи, -пишет В. Якименко, - а тем более модели, универсальному средству познания действительности предполагает момент рассудочного логического конструирования на базе мифологии и даже более того - использование общемифологических структур для выражения современного содержания. Подобный подход к мифу уничтожает не только неповторимые для каждой национальной мифологии черты, (...) но противоречит и самой структуре мифа, её сущности и природе»18. Что касается использования притчи, то В. Якименко предостерегает, что заострение основного нравственного тезиса, замкнутый характер сюжета, всепроникающая символика, использование (подчас чисто внешнее) фольклорных образов и мотивов, призванных углубить до философского обобщения звучание того или иного повествования, несут в себе порой опасность обеднения, упрощения содержательного уровня, когда уже не жизнь, а избранная притчеобразная форма всевластно диктует свои законы.
16Мовчан П. Возвращение ради обновления // Вопросы литературы. 1976. №3. С. 71. 17Тамже. С. 85. 18Там же. С. 86.
16 В конце 1980-х годов начинают появляться фундаментальные работы
Щ по притче. В статье «Притча как средство инициации живого знания»19 Н.Л.
Мусхелишвили и Ю.А. Шрейдер впервые выдвинули гипотезу о том, что толкование не следует рассматривать как равноценную фабуле часть притчи. Ученые противопоставили притчу идеологеме . Подразумевая под «притчей» нечто большее, нежели жанр или текст, Н.Л. Мусхелишвили и Ю.А. Шрейдер обозначили её как совокупность интенций, противостоящих идеологеме. Авторы статьи классифицировали и описали составляющие «притчу» интенции, то есть фактически разработали основы теории притчевого дискурса.
Основные положения статьи «Притча как средство инициации живого знания» перекликаются с концепцией Э. Фромма о двух типах этики: гуманистической и авторитарной21, в которой обосновывается разделение авторитета на рациональный и иррациональный: «Широко распространено мнение, будто мы стоим перед альтернативой: диктаторский, иррациональный авторитет или вообще никакого авторитета. Но эта альтернатива ошибочна». Реальная проблема состоит в том, какой вид авторитета следует нам признать: рациональный или иррациональный22. Сопоставление основных идей статьи Н.Л. Мусхелишвили и Ю.А. Шрейдера и концепции Э. Фромма даёт продуктивный тезис о рациональном характере притчевого авторитета и иррациональном характере авторитета идеологемы. ^ В книге С.З. Агранович и И.В. Саморуковой «Гармония - цель -
гармония. Художественное сознание в зеркале притчи» рассматриваются генезис и поэтика притчи: выделен ряд структурных компонентов притчи, высказаны продуктивные гипотезы о свойствах архаичной притчи. В книге
19Мусхелишвили Н.Л., Шрейдер Ю.А. Притча как средство инициации живого знания // Философские науки.1989. № 9. С. 101-104.
20 Исследователи разрабатывают модель, в которую притча вписывается как элемент. Модель эта определяется как коммуникативная.
21См.: Фромм Э. Человек для себя. Иметь или быть. Минск, 1997. С. 14—201.
22Там же. С. 14.
23 Агранович С.З., Саморукова И.В. Гармония - цель - гармония. Художественное сознание в зеркале притчи. М., 1997.
17
исследуется процесс опрофанивания бытового план притчи, толкование рассматривается как органичный элемент притчи, авторы возвращают притчу в ряд идеологемных текстов. С.З. Агранович и И.В. Саморукова создают в своей книге концепцию двух культур: культуры цели и культуры гармонии.
В книге Э.А. Радь «Трансформация сюжета о блудном сыне в произведениях русской литературы» 24 представлено историко-типологическое исследование линии сюжета, основанного на конфликте поколений в ситуации выбора жизненного пути, в русской литературе X-XVIII веков. Э.А. Радь вводит в методологию анализа притчевых текстов понятие сюжета-архетипа, что позволяет подвергнуть системно-структурному анализу «Повесть временных лет», «Поучение Владимира Мономаха», «Моление Даниила Заточника», «Домострой» и множество других текстов вплоть до произведений русской литературы XIX века, которые вводятся в контекст исследуемой темы для обозначения перспектив изучения проблемы.
Монография И.В. Кузнецова «Коммуникативная стратегия притчи в русских повестях XVII-XIX веков» 25 , помимо обширного историко-литературного исследования, содержит ряд разработок поэтики притчи. И.В. Кузнецов указывает на невозможность использования жанрового анализа применительно к притчеобразным произведениям, предлагает использовать в качестве референтных единиц коммуникативные стратегии и дискурс, реализует на практике обращение к рецептивной, референтной и креативной компетенциям дискурса. «Сказание, притча и анекдот оказываются тремя первичными в типологическом отношении устными прахудожественными жанрами, от которых отходят и протягиваются через всю историю литературы, в том числе и художественной, своеобразные «пучки» жанрообразующих традиций, каждая со своим специфическим содержанием
24
~ Радь Э.А. Трансформация сюжета о блудном «сыне в произведениях русской
литературы. Самара-Стерлитамак, 2003.
25Кузнецов И.В. Коммуникативная стратегия притчи в русских повестях XVH-ХГХ веков. Новосибирск, 2003. |
