3 ВВЕДЕНИЕ
Актуальность исследования.
Современный исследователь А. Зверев справедливо обозначал в русском романе второй половины XX века "... некие силовые линии, своего рода магнитное поле, создаваемое культурой, обществом, эпохой" [1]. Такой важнейшей "силовой линией" в романистике Владимира Максимова является стремление автора восстановить утерянный в XX столетии идеал православной духовности, присутствовавший в произведениях русской классической литературы XIX века.
Роман, несомненно, занимает существенное место в русской литературе, и его развитие в период второй половины XX века характеризуется синтезирующей жанровой интенцией. М.М. Бахтин писал: "Роман - единственный становящийся и еще не готовый жанр. Жанрообразующие силы действуют и на наших глазах... Жанровый костяк романа еще далеко не затвердел, и мы еще не можем предугадать всех его пластических возможностей" [2]. Жанровая форма современного романа многообразна и изменчива, ибо роман - это "развернутый, диалогически емкий ответ на вопрос о судьбе человека в его антропологической и социально-исторической (в том числе и национально-исторической) обусловленности, а на данном этапе еще и один из наиболее убедительных ответов, данных в сфере художественного сознания на вопрос о сущностных основах человеческого бытия и о значении человека на земле" [3].
Среди романного творчества писателей второй половины XX столетия выделяются своей эстетической оригинальностью и философской емкостью произведения так называемых писателей "третьей волны": А. Зиновьева, Ю. Алешковского, А. Солженицына, Т. Владимова, В. Войновича, В. Аксенова. Романистика Владимира Максимова занимает среди них достойное место, так как писатель внес много нового в разработку жанра романа XX века.
4
Хотя в последнее десятилетие творчество этих художников слова интенсивно изучается, между тем остается неисследованным множество вопросов, среди которых один о том, что делает эти произведения романами и как вписываются они в контекст романного развития русской и мировой литературы в целом. Романы Владимира Максимова не являются в данном смысле исключениями и требуют от исследователей сосредоточения прежде всего на уровне типологии жанра и особенностей идейно-эстетической структуры этих произведений.
Зарубежные исследователи прозы Владимира Максимова обращали особое внимание на политическую и социально-этическую стороны его творчества. Не является исключением и роман "Семь дней творения", который оценивался в основном как "злободневное", а не эстетическое творение, одно из лучших социальных произведений писателя.
Роман "Семь дней творения" вызывал и вызывает самый значительный интерес в зарубежной и русской критике. В вышедшей в 1986 году книге "В литературном зеркале. О творчестве Владимира Максимова" собраны самые значительные рецензии и научные статьи критиков и исследователей из Америки, Германии, Франции, Израиля, Польши и других стран [4]. Немецкий исследователь Зента Маурина в статье "Маленький оркестр надежды. Эссе о восточной и западной литературе" писала о романе "Семь дней творения": "Эта книга является результатом его многолетних раздумий и горчайшего личного опыта", обращая внимание только на социальные вопросы, которые возникают при чтении "запрещенного партией" романа: "Почему в стране победившего социализма пьянство становится общенародной трагедией? Откуда появился патологический национализм? Почему равнодушие и воровство грозят сделаться повседневной нормой жизни?" [4;с.9]. Пересказывая "Семь дней творения", 3. Маурина не дает художественного анализа текста, ее цель - популяризация произведения в аспекте поставленных в нем политических проблем.
5 Некоторые критики выявляли и поэтико-содержательные параметры
произведения. "Раскрепощением реализма" называет творческую манеру Владимира Максимова Леонид Ржевский, критик журнала "Грани" [4;с. 120]. В один ряд с Ю. Трифоновым, А. Аксеновым и В. Корниловым ставят В. Максимова Фернанда Эберштадт, Ч.А. Мозер и С. Резник [4;с.212].
Пафос статьи Ильи Рубина "Раскаяние и просветление (Размышление о романе Владимира Максимова "Семь дней творения")" сводится к обличению советского общества, которое в нем воссоздано: "Россия Максимова -это та Россия, которую все мы знаем, - беспощадное нудное царство несво-боды, страха и лжи" [4;с.26]. Конечно же, критическая тенденция далеко не исчерпывает сложную художественную систему этого произведения, а представляет одну грань прозы писателя.
Французская исследовательница Виолетта Иверни связывает появление "Семи дней творения" с развитием предшествовавшей роману повествовательной прозы писателя: "Максимов к этому роману пришел -всем, что писал раньше. Как если бы все, что написал раньше из дробных кусков, увиденных когда-то ближним планом, соединилось и слилось в один напряженно пульсирующий круг <...>, данный не в документальной исторической перспективе, а в частно-биографическом плане" [4;с.41].
В. Иверни видит в произведении преобладание мистической компоненты, "совмещения реализма и символизма": "Весь корень лашковский словно проклят - за отнимавших у других Петра и Андрея отнимается у Василия. Некая тайная, безмолвная и внимательная, невидимо написанная в романе Высшая Справедливость вершит судьбы этого рода - судит и распределяет благо" [4;с.43].
Польский ученый Рышард Лужный в работе "Владимир Максимов и другие. Религиозное течение в современной русской литературе" размышляет о "Семи днях творения" с точки зрения религиозной составляющей романа. Он отмечает: "Произведение Максимова-Самсонова, наиболее от-четливо религиозное, христианское, - это из всех написанных до сих пор
6
романов, несомненно "Семь дней творения". Уже само название отсылает к начальным разделам первой книги Священного Писания" [4;с.68]. Эта точка зрения подтверждалась самим автором. В одном из своих интервью Владимир Максимов на вопрос, состоял ли он в партии, дал такой ответ: "Никогда. Я человек верующий. - А как вы стали верующим? - Через литературу. В конце 50-х годов. Через Достоевского, через философа Бердяева. Как раз в то время, когда к нам стали проникать его книги, книги Флоренского и Сергея Булгакова. Это впрочем типично для интеллигенции моего поколения. Все к вере шли через литературу" [5;с.319].
Игорь Золотусский, подтверждая это, вспоминал: "Религиозность Максимова была выстраданной, а оттого скрытой. Да, он ходил в церковь, в доме его висели иконы, он крестил своих дочерей, но и мысли не мог допустить, что это его ставит над другими людьми. Гордыни в его вере не было" [6;с.5О].
В. Иверни посвятила в своей статье "Постижение" разбору романа "Семь дней творения" несколько страниц. Французская исследовательница считает, что Владимир Максимов воспринимает и воссоздает художественный мир сквозь призму сна: "Герои Максимова живут по-настоящему, то есть наиболее полно и достойно этого слова, только находясь в состоянии полусна, полузабытия, полумедитации. Их действия в реальности, их участие в сиюминутно совершающихся событиях есть всего лишь знаки, отзвуки той стороны бытия каждого из них, которое течет в потемках сознания, на обратной стороне памяти, в самых бесцветных ее углах" [7]. Можно согласиться с В. Иверни, что функции сквозного мотива "сна-жизни" у писателя разнообразны, но они далеко не исчерпывают средства поэтики, используемые Владимиром Максимовым в его романе "Семь дней творения" и во всем романном творчестве в целом.
В русской критике к анализу романа обратился только религиозный деятель М.М. Дунаев. Роман (как и все повести Владимира Максимова) до конца 1980-х годов был запрещен в России [18]. Этим и объясняется его пол-
7 ная неизученность. М.М. Дунаев посвящает именно этому роману основную
часть своей главы о Владимире Максимове в книге "Православие и русская литература" [8], называя его произведением "вершинным, классическим созданием русской литературы", в котором "ясно были выражены все те идеи, которые затем будут развиваться и углубляться в дальнейшем творчестве писателя" [8;с.592]. Исследователь считает, что"эстетическое освоение бытия все более углубляется, обретает у Максимова подлинно религиозное освещение. Через внутренние размышления многих происходит страшное сознавание какого-то страшного греха, за который приходится расплачиваться всем" [8;с.599].
По мысли М.М. Дунаева, Владимир Максимов продолжает идеи Л.Н. Толстого, идя дальше в отражении глобального этического переворота в российском обществе. Основной идеей романа "Семь дней творения" ученый справедливо считал авторскую уверенность в том, что пересотворение мира с помощью революционной концепции истории обречено на провал, апоста-сийно по своей природе.
Сопоставляя Владимира Максимова с М. Горьким, ученый отмечал, что первый превзошел его, ибо "совершил эволюцию в сторону Достоевского, ощутил потребность религиозного осмысления жизни" [7;с. 592]. Но тема "Горький и Максимов", по нашему убеждению, требует специального рассмотрения и более глубокого осмысления, поскольку в максимовской публицистике есть противоположные оценки различных произведений М. Горького.
Очень важным представляется М.М. Дунаеву, что философская и политическая позиция писателя была иной, нежели у большинства литераторов России 1960-1970-х годов. Он подчеркивает: "Максимов, по его признанию, ощущал себя чуждым тому, что происходило в литературе. Он являет себя непримиримым противником всего комплекса социальных и идеологических ценностей, которыми обладало советское общество: от яро-консервативных до бездумно-либеральных" [8;с.592]. Называя Владимира Максимова "свое-
8
образным внутреннем эмигрантом", критик особенно отрадным считает "религиозный подход к осмыслению отображаемого бытия" [8;с. 592].
Особенно интересны наблюдения М.М. Дунаева над способами воплощения авторского замысла в романе "Семь дней творения", для чего писатель использовал жанр семейной хроники: роман представляет повествование о роде Дашковых, крестьянах, а затем рабочих, вовлеченных в драматические события, явившихся результатом исторического эксперимента "пересотворения мира". В произведении Максимова проводится жанрообразующая параллель между библейским творением мира и псевдотворением "нового" общества революционерами-большевиками. Исследователь отмечает также, что ключевым для понимания авторского замысла становится суждение одного из второстепенных персонажей романа: "Говорится в Писании: Господь создал человека в один день... Только ведь это был не один земной день, а одна земная вечность. А мы с вами возомнили за двадцать быстротекущих смертных лет содеять то же самое... не по плечу задачку взяли. Вот и пожинаем плоды" [8;с.593].
Совершенно справедливо М.М. Дунаев подчеркивает основную авторскую мысль: избрав противоприродный, противоестественный путь уравнивания всех по социальному признаку, революционеры вступили на путь лжи, порока, преступления и катастрофической подмены. Ложь разъела все слои общества и "превратила в труху души" большинства: "Ложь действует, не зная предела, чтобы остановиться, разъедает и переиначивает всю обычную логику жизни: раба делает подлецом, уничтожает естественные человеческие (здесь: отцовские) чувства, заставляя человека гоняться за призраком счастья, непременно всеобщего, тогда как собственная жизнь его разрушается, влечется к гибельному итогу " [8;с.594].
Грубый муляж окорока в магазинной витрине становится образом революционного идеала, ради которого отдавали свои жизни и губили чужие судьбы обманутые "гегемоны-пролетарии". Главные герои романа постепенно почувствовали страшную подмену, что все осталось после революции по-
9
старому, "надзиратели только сменились". А рабство, неравенство, социальная несправедливость, материальные тяготы только усугубились.
Владимир Максимов, по убеждению исследователя, в оценке причин и результатов революционных катаклизмов в России идет за Ф.М. Достоевским, уверяя, что в истории действует бесовщина: "Смердяковщина захлестнула Россию... Все можно, все дозволено!" [8;с.594]. Роман "Семь дней творения" ярко воссоздает процесс духовной деградации общества. "Торжество выродившегося гуманизма, потакание вожделениям самоутверждающегося "человеческого Я", самолюбивой бесплодной смоковницы, которая ведь и сама хочет торжествовать, услаждать смердяковские стремления", вызваны, по мнению М.М. Дунаева, не социальной борьбой, а более глубинными причинами: эксплуатацией первородной греховности человека, его злых инстинктов" [8;с.595].
Даже идеалисты и аскеты, подобные Петру Дашкову, которых было меньшинство среди революционеров, не могут не видеть порочности содеянного эксперимента: "Мертвые пустопорожние слова начинают обретать неведомую страшную власть над людьми, губящую самих носителей идеологии" [8;с.597].
М.М. Дунаев уверен, что авторская позиция, сосредоточенная не только в мировидении рассказчика, но и в мировосприятии центральных персонажей романа "Семь дней творения", проявляется прежде всего в поисках высшей истины, в определении будущего пути России, с помощью которого можно выбраться "из бездны". Эстетическое освоение бытия обретает у Владимира Максимова подлинно религиозное освещение.
Центральная идея романа формулируется критиком так: "Человека, воспринявшего Свет и Слово", нельзя сломить, он будет спасен сам и выведет к спасению Россию. "Жизнь может быть преображенной только на основе Слова Божия - эта идея противостоит в романе революционной концепции мира и истории. Пересотворение мира обречено на неудачу именно
10 потому, что апостасийно по своей природе. Потому, что не хочет признавать
тьмы в душах людей", - делает вывод исследователь [8;с.6О1].
Метод, которым пользуется Владимир Максимов, ученый называет критическим реализмом. Можно поспорить с М.М. Дунаевым по этому поводу, так как усиленное акцентирование символических библейских аналогий, сжатая и экспрессивная манера письма, особая значимость пейзажных зарисовок позволяют, на наш взгляд, говорить о некотором отходе от реализма в сторону модернистских художественных технологий. Сам писатель называет свой метод "мистическим реализмом" [5;с.1П], который связан со стремле-нием автора воплотить сложные историко-аксиологические процессы, происходящие в России, дать правильное их толкование с позиций "вневременного", вечного.
В статье "Вся королевская рать" Владимир Максимов в связи с этим писал, что Россия "...сама по себе целая цивилизация. У нее вековая и трагическая история. Даже ее роковые ошибки - неотъемлемая составная мирового исторического процесса" [5;с.52]. И духовное развитие русского народа нужно осмыслять с учетом этого.
В целом, подробно анализируя критические рассуждения М.М. Дунаева, можно придти к выводу, что при общей правильности идейно-эстетических оценок, исследователь делает не совсем оправданный крен в религиозное видение центральной идеи романа "Семь дней творения". Необходимо признать, что во многом библейская атрибутика и символика - это только художественное средство воплощения сложного авторского замысла.
Н.М. Щедрина кратко анализирует роман Владимира Максимова "Заглянуть в бездну" в ряду исторических романов Б. Зайцева "Преподобный Сергий Радонежский", трилогии Д. Мережковского "Христос и Антихрист", романов В. Ходасевича "Державин" и М. Алданова "Истоки" и "Самоубийство", а также "Красное колесо" А. Солженицына. Исследователь приходит к выводу: "В обрисовке исторической личности (да и других вымышленных героев повествования) и В. Максимов, и М. Ал данов исходят из приоритет-
11
ности общечеловеческого над историческим, временным. Общечеловеческие категории истины, свободы, счастья, вечности, судьбы, милосердия, насилия представлены ими как независимые от национальной и классовой принадлежности, стоящие над временным, связанные с проявлением человеческой сущности как в положительном, так и в отрицательном смысле. Но это не значит, что писатели вовсе уходят от изображения исторического времени" [9;с. 48].
В сборнике научных статей "Литература третьей волны" [10] Е.В. Тихомирова относит роман "Прощание из ниоткуда" к жанру "романов отъезда", ставя его в один ряд с "прозой небытия" Ю. Мамлеева, С. Каледина и Д. Галковского [10]. В.Е. Головчинер впервые в отечественном литературоведении обращается к драматургии Владимира Максимова, обнаруживая двойничество на всех художественных уровнях пьесы "Кто боится Рея Бред-бери?". Исследователь связывает творчество Владимира Максимова с эстетическими исканиями таких художников, как В. Аксенов и И. Бродский, у которых тоже усматривается устойчивый интерес к мотивам "границы и двойничества", что может быть объяснено общими обстоятельствами в их судьбе - вынужденной эмиграцией в пору брежневского правления, неизбежной рефлексией по поводу разных возможностей реализации судьбы человеческой в странах западной демократии и в СССР.
В.Е. Головчинер полагает, что пьесы Владимира Максимова "психологические, философско-эпические" произведения, воссозданные в драматической жанровой форме [11].
Исследование творчества Владимира Максимова с литературоведческих позиций оживилось в конце девяностых годов прошлого века и начале нынешнего столетия. Изучению творчества Владимира Максимова посвящено несколько диссертаций, речь в которых идет о романах "Ковчег для незваных" [14], "Кочевание до смерти" [15], "Прощание из ниоткуда" [16], "Заглянуть в бездну" [17].
12 Первая отечественная диссертация, посвященная прозе Владимира
Максимова, в целом принадлежит А. Р. Дзиову [12]. Особенно важным для нас научным фактом является защита диссертации М.М. Глазковой "Роман "Семь дней творения": проблематика, система образов, поэтика" [13]. Исследователь изучил идейно-тематическое содержание интересующего нас произведения с позиций содержания и развития в нем идей Ф.М. Достоевского и Максима Горького, установил и подробно рассмотрел доминирующий, по убеждению автора диссертации, мотив сна, который "выполняет множество функций, заключает сложную и многозначительную символику, которая тесно связана с идейно-тематическим замыслом произведения: с мыслью о необходимости вернуть человеку Лик Божий, с концепцией о воцарившемся хаосе в греховном мире, утратившем гармонию, предустановленную божественным промыслом" [13,с.84].
Рассмотрены также в диссертации М.М. Глазковой функции пейзажа, полифония романа "Семь дней творения". О жанровом содержании романа М.М. Глазкова, не анализируя его специально, говорит, что "роман в жанровом отношении отличается совмещением социально-философского, семейного и житийного повествования" [13;с.5], с чем нельзя полностью согласиться, так как элементов жанра жития в "Семи днях творения" нет, о чем будет подробный разговор в данной диссертационной работе. За пределами диссертации М.М. Глазковой остались такие важные аспекты романа "Семь дней творения", как целостный анализ жанровой структуры произведения: соотношение проблемно-философского уровня с жанровой формой, виды выражения авторского сознания через различные типы повествователей, определение значимости системы внутренних жанров, включенных в роман баек, притч, рассказов, баллад, анекдотов, являющихся плодом устного творчества персонажей "Семи дней творения". Не изученными остались пространственно-временные отношения, романный хронотоп, который является значимым жанрообразующим компонентом в творчестве Владимира Максимова, а также функциональность сквозной мотивной символики рома-
13
на "Семь дней творения". Решение этих литературоведческих проблем позволит понять особенности "мистического реализма", который, по его собственным словам, разрабатывал русский писатель.
В других названных выше диссертационных работах затрагивались лишь отдельные частные моменты идейно-художественного своеобразия романа "Семь дней творения". Так, в исследовании Л.А. Шаховой изучается проблема интертекста творчества Ф.М. Достоевского и Л.Н. Толстого в романе "Ковчег для незваных", который сопоставляется с "Семью днями творения", в аспекте создания сквозных мотивов "вселенскости", "смердя-ковщины", "детскости человечества", "богооставленности и своеволия", а также мотива "воскресения души" [14]. Но проблематика и поэтические особенности этого произведения не рассматриваются совсем.
Диссертационное исследование А.В. Баклыкова "Жанровое своеобразие романа Владимира Максимова "Кочевание до смерти" включает краткое сопоставление изучаемого произведения с предшествующими крупными этическими полотнами художника, среди которых оказывается и роман "Семь дней творения". Отмечая, что вся романистика Владимира Максимова представляет собой синтез различных жанровых разновидностей и обычно совмещает историческое, социальное, философское и мифологическое повествование, исследователь определяет "Семь дней творения" как роман-"путешествие в себя", когда показываются семь этапов становления человеческого духа на примере жизни "честного коммуниста" Петра Васильевича Лашкова [15].
Исследователь обращает внимание на наличие сверхтекстовых связей романов Владимира Максимова, в особенности на важность библейских параллелей, символов, аллюзий, которыми насыщен и роман "Семь дней творения". В диссертации изучаются функции интертекстуальности в романах 1960-1970х годов в сопоставлении с последним романом этого писателя "Кочевание до смерти", в котором определенные творческие принципы претерпевают существенные изменения. Важен вывод, что в романе "Семь дней творения" содержатся "семена" последующих произведений художника,
14
творения" содержатся "семена" последующих произведений художника, развернутые в глубокие художественные обобщения [15;с.36-37].
Недавно защищенная диссертация Н.Н. Савушкиной "Роман Владимира Максимова "Прощание из ниоткуда": типология жанра"[16] посвящена определению жанровой формы одного из самых противоречивых произведений писателя, созданного на стыке реалистических, модернистских и постмодернистских систем, а в диссертации Чу Юань рассматривается исторический роман "Заглянуть в бездну" [17] с точки зрения типологии жанра русской исторической прозы.
Общий подход к различным романам Владимира Максимова намечен в статьях и диссертациях молодых исследователей Л.А. Шаховой, А.В. Бак-лыкова, Н.Н. Савушкиной, Чу Юань, М.М. Глазковой. Согласно их комментариям и выводам, романы "Семь дней творения", "Ковчег для незваных", "Кочевание до смерти", "Заглянуть в бездну" и "Прощание из ниоткуда" отличаются синтезом реалистических, модернистских, а последний роман и постмодернистских тенденций, когда особенно значимыми ^* становятся сверхтекстовые и подтекстовые связи, децентрированная композиция, иронический стиль, самокритичность, выраженная в форме "пастиша".
Роман "Семь дней творения", как показывает обзор работ о творчестве Владимира Максимова, хотя и получил специальную, целостную оценку в диссертации М.М. Глазковой, но требует (в силу своей особой значимости для всего творчества писателя и литературы 1970-х годов) дополнительного исследования с позиций жанрового своеобразия. В поле зрения отечественных и зарубежных литературоведов и критиков так и не попали многие важные аспекты романного творчества одного из интереснейших прозаиков 20 века. Нет монографического исследования, раскрывающего художественную жанровую структуру, выявляющего нарратологическую основу романа "Семь дней творения" и рассматривающего его как целостное идейно-. эстетическое явление.
15 Актуальным является изучение романа Владимира Максимова "Семь
дней творения" еще и потому, что анализ неисследованных страниц русской литературы последней трети XX столетия является в настоящее время магистральным направлением отечественной науки о художественной литературе, от разработки которого зависит дальнейшее развитие нашего литературоведения в целом.
Объектом исследования избран роман писателя "Семь дней творения", рассматриваемый в системе всего творчества Владимира Максимова с позиции особенности романного жанра. В этом произведении ярко просматриваются сквозные, особенно волновавшие писателя мотивы, формирующие темы, которые впоследствии будут разрабатываться им более широко в его поздних произведениях. Это проблемы, связанные с определением судьбы России в окружающем мире: личности и общества; власти и народа; активной борьбы человека с социальными обстоятельствами и его покорности судьбе; духовного возрождения личности (через покаяние и очищение) и ее возможной деградации. Все эти проблемы решаются с помощью библейских параллелей и интертекста русской классической литературы предшествующих веков.
Предметом исследования является жанрово-поэтическая структура романа Владимира Максимова "Семь дней творения" как целостная система субъектной и объектной организации произведения, его художественного мира. В связи с этим, основной целью диссертации является по возможности полное и целостное рассмотрение не исследованного ранее жанрово-поэтического своеобразия романа "Семь дней творения".
Цели исследования состоят в том, чтобы на материале "Семи дней творения" определить специфику творческого видения Владимира Максимова, выявить законы сюжетосложения, жанровые особенности, поэтические структуры его эпического творчества в связи с авторскими мировоззренческими устремлениями, представить литературоведческий анализ прозы писателя как идейно-эстетическое единство, опираясь на использование ав-
16
тором таких жанровых компонентов, как способы выражения авторской позиции, функциональность системы внутренних жанровых образований, приемы архитектоники, специфика хронотопических отношений. Поставленной целью определяются задачи исследования:
- выявить идейно-тематический и образный уровни произведения и особенности их воплощения;
- определить специфику форм выражения авторского сознания;
- исследовать соотношение поэтических средств выразительности и изобра-зительности в романе "Семь дней творения" с позиции способов выражения авторского сознания;
- определить функциональность системы внутрироманных жанров;
- проанализировать хронотопические отношения в романе;
- изучить функции сквозной символики в романе "Семь дней творения";
- определить жанровую разновидность произведения Владимира Максимова.
Методологической и теоретической базой диссертационного иссле- дования являются труды крупнейших литературоведов, историков и теоретиков литературы. Первостепенное значение для методологического обоснования исследования имеют труды В.В. Виноградова, Ю.Н. Тынянова, М.М. Бахтина, Ю.М. Лотмана, Б.М. Гаспарова. Автор опирается также на опыт отечественных и зарубежных ученых, обращавшихся к творчеству Владимира Максимова, таких как В. Иверни, М.М. Дунаев, А.Р. Дзиов, Н.М. Щедрина, А.Г. Соколов, Д. Браун, Э. Браун, И.М. Попова, Л.А. Шахова, А.В.
т
Баклыков, Н.Н. Савушкина, Чу Юань, М.М. Глазкова.
Методы исследования сочетают проблемно-аналитический подход с использованием нарратологического, герменевтического и историко-функционального методов.
Научная новизна исследования состоит в том, что данная диссерта-ция представляет собой одно из первых специальных разработок жанровой специфики творчества Владимира Максимова, обобщающих все то, что на-
17 писано о нем в журналистике, критике и литературоведении и углубляющих
представление о творческом своеобразии писателя, об особенностях его жан- ровой поэтики, способах повествования, о значении христианской аксиологии в его самобытном художественном мире, основанном на традициях русской классической литературы.
Впервые исследуются функциональность внутрироманных жанров, способы выражения авторской позиции, выявляются особенности пространственно-временных отношений, мотивно-символической структуры и специфики сюжетосложения одного из сложнейших романов Владимира Максимова. Научной новизной определяется гипотеза диссертационного исследования, заключающаяся в мысли, что произведение Владимира Максимова "Семь дней творения" представляет собой синтез романных жанровых разновидностей: совмещает философско-нравственную проблематику, освещаемую с позиций православной аксиологии и представленную в форме семейной хроники, с исповедальным психологическим повествованием.
Основные положения, выносимые на защиту:
^ 1. Роман "Семь дней творения" Владимира Максимова сложился как
крупное эпическое произведение в результате жанровой переработки в сторону обобщения, укрупнения и углубления философско-нравственной проблематики повестей 1960-х годов ("Жив человек", "Мы обживаем землю" , "Стань за черту", "Дорога", "Баллада о Савве"). Весь аксиологический комплекс максимовской антропологии, проявленной в ранней прозе, присутствует в более развитом, расширенном и углубленном виде в художе-
т
ственном тексте первого романа писателя.
2. В своей совокупности жанровое содержание романа является нравственно-философским: центральная проблема ложности смысла жизни в утвержденном коммунистическом идеале совершенного человека связана с убежденностью автора в необходимости возрождения истинной цели бытия: "сотворения себя в духе", возрождения христианской аксиологии, традици-онной для исторического пути России. |
