Введение
Задачи и цели работы
В ряде типологических исследований лингвисты, прилагающие усилия к тому, чтобы выявить синтаксические категории, общие для всех языков мира, обычно включают в своё рассмотрение следующие три круга вопросов, тесно связанных между собой, но, тем не менее, всё же различающихся:
а) Каковы формальные и субстанциальные универсалии синтаксической структуры?
б) Существует ли универсальная база как компонент порождающей (* грамматики, отвечающий за порождение глубинных структур, и если существует, то каковы её свойства?
в) Существуют ли какие-либо универсальные ограничения на то, каким образом глубинно-синтаксические представления предложений находят своё выражения в виде поверхностных структур?
Этот круг вопросов в своё время разрабатывался на материале английского, русского и некоторых других в основном европейских языков. Языки иранской группы и даже такой, казалось бы, хорошо изученный язык как персидский, пока ещё в данном ракурсе не исследовались. В то же время персидский материал очень интересен тем, что с точки зрения соотношения синтетических и аналитических средств выражения грамматических категорий занимает промежуточное место между таким явно 9 флективным языком как русский и таким языком как английский с его яр-
ко выраженными чертами аналитического строя.
Общий подход к нашему исследованию заключается в том, чтобы классифицировать найденные ранее универсалии в' плане соотношения глубинных и поверхностных структур, чтобы применить их к персидскому языку на уровне морфологии и синтаксиса, а в ряде случаев и на уровне лексики и фразеологии. В этом смысле одной из проблем, стоящих перед нами, был адекватный перевод примеров с английского и русского на персидский язык. Правильность наших переводов была проверена двумя но-
сителями персидского языка, из которых особо хотелось бы отметить и поблагодарить за помощь аспиранта Кафедры Иранской филологии ИСАА при МГУ магистра иранской филологии Алирезы Акбарипура.
Работа с иранскими информантами оказалась очень полезной и помимо прочего показала, что многие положения, приводимые как в давно известных грамматиках, так и в самых новейших изданиях, требуют уточнения, так как в целом ряде случаев отражают не современный уровень развития языка, а его классическую фазу. При этом соответствующие стилистические пометы отсутствуют, что может дизориентировать, например, переводчика, занимающегося переводом современных текстов на персидский язык. Особенно ярко данная проблема проявляется в плане сочетаемости простых и изафетных предлогов, что напрямую связано с реализацией глубинных падежей в поверхностной структуре. Тесно связан с этой проблемой также вопрос о том, в каких случаях предлог можно опускать, а в каких случаях его употребление обязательно. Соответствующая дискуссия и обзор точек зрения приводятся далее в тексте диссертации.
К вопросу о выделении формальных универсалий синтаксической структуры
В отношении формальных универсалий известно утверждение Н. Хомского о том, что всякая грамматика должна иметь базовый компонент, позволяющий задать глубинную1 синтаксическую структуру всех предложений данного языка (и только их) и содержать ещё, по крайней мере, набор трансформационных правил, функцией которых является отображение множества глубинных структур, порождаемых базовым компонентом, во множество таких структур, которые уже непосредственно сопоставимы с фонетическими описаниями высказываний в данном языке (Chomsky 1965, 27-30, русский перевод Хомский 1972, 19-20).
1 Термин глубинный в английском языке, где он возник, передается либо словом deep и обычно употребляется в сочетании deep structure глубинная структура представляющим одну из основных категорий теории порождающих грамматик Н.Хомского, либо словом underlying (букв, лежащий в основе), которое употребляется более свободным и неспецифическим образом.
По мнению Дж.Лайонза во всякой грамматике должны фигурировать такие категории, как имя, предикаторы, предложение, а прочие грамматические категории и признаки могут использоваться в разных языках по-разному (Lyons 1966, 211-223). Кроме того, Э.Бах представил аргументы, дающие основания полагать, что существует универсальный набор трансформаций, из которого каждый язык черпает свои трансформации; например, при описании придаточных определительных предложений (см. Bach 1965).
Дискуссия о том, возможна ли универсальная база (в отличие от попыток установить универсальные ограничения на форму базового компонента), были связаны главным образом с вопросом о том, задаётся или не задаётся правилами универсальной базы (если такая существует) линейный порядок элементов предложения. Распространённое мнение состоит в том, что универсальными базовыми правилами задаются лишь нужные синтаксические отношения, а приписывание линейного порядка составляющим базовой структуры осуществляется в каждом языке по своим собственным правилам. В пользу глубинных универсальных структур без линейного порядка выступали в своих работах М.Хэллидей (Halliday 1966), Л.Теньер (Tesniere 1959) и другие. Дж.Лайонз рекомендует вопрос о соотношении глубинного представления и линейного порядка оставить для эмпирического исследования (Lyons 1966, 227), а Э.Бах высказывает предположение, что продолжающиеся исследования синтаксических правил в языках мира, возможно, дадут основания для постулирования тех или иных конкретных отношений порядка между элементами в правилах универсальной базы (см. Bach 1965).
Статистические исследования Дж.Гринберга, касающиеся моделей последовательностей элементов предложения в некоторых группах языков следует рассматривать как фактический материал, который в совокупности с достаточным пониманием природы синтаксических процессов в конкретных языках в конечном итоге служит, как полагают, хорошим доводом в пользу той или иной гипотезы, касающейся либо свойств линейной упорядоченности элементов в правилах базового компонента, либо универсальных ограничений, управляющих на поверхностном уровне линейным
упорядочиванием синтаксически организованных объектов (см. Greenberg 1963).
Данные, которые могут интерпретироваться как один из возможных ответов на наш третий вопрос, обнаруживаются в исследованиях «макиро-ванности» у Дж.Гринберга (Greenberg 1966) и среди так называемых им-пликативных универсалий Р.Якобсона (Jakobson 1958). Если эти исследования можно понимать так, что в них высказываются эмпирические утверждения об отображении глубинных структур на поверхностные, то можно считать, что в них содержатся универсальные ограничения следующего вида: грамматический признак «двойственное число» может использоваться тем или иным образом во всех языках, однако этот признак эксплицитно выражается некоторой морфемой только в тех языках, в которых имеется эксплицитно выраженная морфема, обозначающая множественное число. Другими словами, теорию импликативных универсалий не обязательно интерпретировать как набор утверждений о том, каковы возможные глубинные структуры в естественных языках и как они могут различаться между собой.
В нашей работе приводятся аргументы в защиту той точки зрения, что грамматическое понятие падежа должно найти свое место в базовом компоненте грамматики любого языка. Прежде исследования понятия падежа ограничивались рассмотрением всевозможных семантических отношений, которые могут иметь место между именем существительным и остальной частью предложения. Считалось, что описывать падежи — это то же самое, что изучать семантические функции именных словоизменительных аффиксов или отношения формальной зависимости между определёнными именными аффиксами и лексико-грамматическими свойствами соседних элементов предложения; иногда эта задача сводилась к установлению морфонологических рефлексов, лежащих в основе синтаксических отношений, которые выбирались независимо от понятия падежа. Мы постараемся показать, что во всех подобных исследованиях не всегда присутствует правильное понимание истинной сути падежных отношений и что для верного понимания необходима, прежде всего, такая концепция базовой структуры, при которой падежные отношения являются элементарны-
ми понятиями2, а такие понятия, как подлежащее и прямое дополнение, отсутствуют. Последние понятия признаются оправданными только в поверхностных структурах некоторых (но, вероятно, далеко не всех) языков.
Понятие семантической роли в современную лингвистику было введено Чарлзом Филлмором, использовавшим первоначально термин «глубинный падеж» (примечательно верность термину «падеж», хотя и употребленному в нестандартном значении, т.е. применительно к неморфологическим сущностям). Инвентарь «глубинных падежей» многократно пересматривался (в том числе и самим Филлмором) и у разных авторов и в разных теориях сильно различается. В наибольшей степени аппарат ролей используется в функционально-ориентированных синтаксических теориях. В современной версии порождающей грамматики Н.Хомского понятие семантических ролей присутствует под именем «тета-ролей».
В своё время для построения доказательства Ч.Филлмор принял два предположения, которые на самом деле обычно и принимаются как само собой разумеющиеся исследователями, придерживающимися правил порождающей грамматики. Первое из них — это предположение о центральном месте синтаксиса в грамматике. Второе предположение, которое Ч.Филлмор хотел бы сформулировать в явном виде — это важность скрытых категорий (Филлмор 1968, 131).
Центральное место синтаксиса
Было время, когда типичная грамматика содержала длинный и подробный перечень морфологических структур различных классов слов, за которым следовало двух-трёхстраничное приложение под названием «Синтаксис»; в нем предлагался пучок приблизительных правил о том, как
2 Терминологические трудности делают невозможным исследование «падежа» в качестве по-настоящему элементарного понятия. То, что здесь утверждается, сводится к следующему: Во-первых, должен быть предусмотрен набор падежных значений, пригодный для любого языка со всеми синтаксическими, лексическими и семантическими последствиями, вытекающими, из приложения его к каждому конкретному языку, а, во-вторых, всякая попытка ограничить сферу применения понятия «падеж» поверхностной структурной должна быть признана неправомерной.
8
«использовать» слова, описанные в предыдущих разделах, как соединять их в предложения.
В тех грамматиках, где синтаксису отводится центральное место, формы слов определяются в соответствии с синтаксическими понятиями, а не каким-либо иным образом. Иначе говоря, современные грамматисты стараются описать «сравнительную конструкцию» в данном языке посредством возможно более общих терминов, а затем дополняют своё описание указанием на те морфонологические последствия, которые влечёт за собой выбор того или иного конкретного прилагательного или количественного слова в пределах такой конструкции. Этот подход, в общем, конечно, отличен от того, при котором сначала описывается морфология слов типа yJUJL bolandtar выше, j^-z bistar больше, более', а затем добавляются случайные наблюдения о поведении этих слов в более сложных конструк- циях.
Ч.Филлмор в статье «Дело о падеже открывается вновь» в качестве ответа на критические отклики о центральном месте синтаксиса в грамматике говорит о том, что когда он писал «Дело о падеже», концепция «порождающей семантики» ещё не была сформирована, или точнее, он не был знаком с её изложением, если не считать её предварительного варианта под названием «абстрактный синтаксис» (Ч.Филлмор 1977, 501). В том разделе статьи, где затрагиваются вопросы поверхностной морфологии падежа, он описал традиционный подход к трактовке падежей, состоящий в том, что падежи устанавливаются путем анализа их форм, а затем одна за другой описываются их функции в рамках больших конструкций. Его тезис состоял в том, что нужно всё поменять местами, то есть строение пред- ложения как целого должно служить основой для описания функций отдельных грамматических морфем. В качестве ключевого слова для характеристики этой концепции он употребил выражение центральная роль синтаксиса (centrality of syntax). Уолтер Кук в своей статье «Набор постулатов для падежной грамматики» (Cook 1972) пишет, что в противоположность исходной позиции Ч.Филлмору, он придерживается той точки зрения, которая закреплена в его постулате, приписывающем центральную роль не синтаксису, а семантике.
Ч.Филлмор в качестве ответа на эту точку зрения говорит, что «Мне кажется, если бы я точно понимал, что имеется в виду, я вполне мог бы принять и точку зрения Кука. Но в любом случае, я имел в виду противопоставление не между глубинной семантикой и глубинным синтаксисом, а между анализом, который начинается с морфемы, и анализом, который начинается с предложения» (Филлмор 1977, 502).
Важность скрытых категорий
Многие из недавних и не таких уже недавних работ убедили нас в том, насколько существенны грамматические признаки, которые даже при отсутствии очевидных «морфемных» реализаций, безусловно, существуют в действительности, проявляясь в сочетаемостных ограничениях и в трансформационных возможностях лингвистических единиц. Мы постоянно сталкиваемся с тем, что грамматические признаки, обнаруженные в одном языке, выявляются в той или иной форме также и в других языках, если при поиске скрытых категорий обеспечена достаточная точность исследований. Понятие скрытой категории — это понятие, которое позволяет полагать, что в конечном итоге все языки, в сущности, похожи, — было введено с наибольшей убедительностью в работах Б.Уорфа, человека, чьё имя особенно тесно связывается с учением о том, что глубоко заложенные структурные различия между языками определяют принципиально несопоставимые отношения к действительности у носителей разных языков (см.\?погП965,69исл.).
Примером «скрытого» грамматического различия может служить различие между категориями, традиционно именуемыми «affectum» и «effectum», по-немецки — «affiziertes Objekt» (объект, подвергаемый воздействию) и «effiziertes Objekt» (создаваемый объект). Это различие, имеющее по некоторым свидетельствам явное выражение в ряде языков, может быть продемонстрировано на примере предложений 1 и 2:
(1) с—SCi. \j j* j~&- Hasan miz-ra sekast Хасан разломал стол.
(2) C^-U- \j jj* ly~s>- Hasan miz-ra saxt Хасан сделал стол.
Можно заметить, что в одном случае предмет понимается как существовавший до начала деятельности Хасана, тогда как в другом случае его существование явилось результатом деятельности Хасана.
10
До тех пор пока мы опираемся только на «интроспективные данные», мы можем допустить, что это различие сугубо семантическое, что оно не навязывается нам персидской или английской, или русской грамматикой. Наша способность дать разные интерпретации отношениям между глаголом и дополнением в этих двух предложениях не имеет связи, как можно было бы полагать, с правильным описанием специфически синтаксических навыков носителя персидского или английского, или русского языка.
Тем не менее, это различие является также и синтаксически значимым. В случае создаваемого объекта нельзя задать вопрос к сказуемому с глаголом jij-S' j\S kar kardan сделать с предлогом L» ba с, а в случае объекта, подвергаемого воздействию, — можно. Так, предложение 1 (но не предложение 2) можно считать ответом на вопрос в предложении 3:
(3) Чз^ J& <>¦ j~« Ь ,у~9- Xacan ba miz бе kar kard? Что сделал Хасан со столом!
Можно показать ниже, что есть много семантически существенных синтаксических отношений между именами и синтаксическими структурами, в которые входят эти имена, что эти отношения (аналогичные тем, которые были представлены в примерах 1 и 2) являются по большей части скрытыми, но, тем не менее, эмпирически выявляемыми, что они образуют фиксированный конечный список и что наблюдения над ними будут, вероятно, обладать известной типологической ценностью. Для этих отношений Ч.Филлмор употреблял термин «падежные».
Употребление падежей
Как известно, европейская лингвистическая терминология для описания грамматики персидского языка базируется в основном на грамматиках латинского и греческого языков, поэтому для дальнейших построений важно исследовать употребление падежей в латыни и греческом.
В стандартных учебниках этих языков большая часть объема обычно посвящена классификации и иллюстрации семантически различных отношений представляемых конкретными падежными формами. Подзаголовки такой классификации обычно имеет вид «X Y-a» где X — название конкретного падежа, а У— название определённого употребления падежа X.
11
Читатель может припомнить такие термины, как «датив отделения», «да-тив обладания» и т.п.3
Не говоря уже о том, что подобные исследования не исходят из предположения о центральной роли синтаксиса, в них можно отметить следующие основные недостатки:
а) как правило, номинатив практически игнорировался;
б) критерии классификации, которые следовало бы проводить отчётливо, часто смешивались.
Пренебрежительное отношение к номинативу в работах по употреблению падежей имеет, вероятно, несколько причин; одна из них — этимологическое значение греческого обозначения падежа: ptosis отклонение, дающее повод для того, чтобы применять этот термин лишь к косвенным падежам. Однако наиболее важная причина забвения номинатива в этих исследованиях заключена в кажущейся ясности понятия «подлежащее предложения». В 1908 г. Мюллер опубликовал монографию об употреблении номинатива и аккузатива в латинском языке, и в этой монографии он посвятил около 170 страниц аккузативу и чуть меньше одной страницы номинативу (Muller 1908, 1), объясняя, что «оба прямых падежа — номинатив и вокатив — не рассматриваются в спорах о теории падежа. В номинативе стоит подлежащее, о котором нечто сообщается в предложении».
Для Суита роль подлежащего была настолько ясна, что он провозгласил номинатив единственным падежом, в котором может стоять собственно «существительное». Предложение он рассматривал как некоторую предикацию о данном существительном, а всякий элемент предложения похожий на существительное, но не являющийся подлежащим, — как своего рода производное наречие, образующее часть этой предикации.4
При ближайшем рассмотрении, однако, становится очевидным, что семантические различия в отношениях между подлежащими и глаголами совершенно того же порядка и обнаруживают такое же разнообразие, как и
3 Примером обширного описания такого типа является книга Беннета (см. Bennett 1914).
4 Излагается по тексту О.Есперсена (Jespersen 1924, 107).
12
в случае всех остальных падежей. В принципе не видно оснований, по которым бы в традиционных описаниях употреблений падежей должны отсутствовать такие разделы, как «номинатив личного агенса», «номинатив пациенса», «номинатив бенефицианта» и «номинатив заинтересованного лица» (или, возможно, «этический номинатив»), для таких предложений, как 1-5 соответственно (примеры Филлмор 1968, 136; перевод на персидский язык — наш):
1) ij VJ-* *-j jl U be tup zarbe zad. He hit the ball. Он ударил по мячу.
2) j j j>- j\ U zarbe xord. He received a blow. Он получил удар.
3) *jS C-JL ji 4-i~U jl U hadiye daryaft kard. He received a gift. Он получил подарок.
4) *jb с—-ji \j (oj jT) jl jl U u (an zan)-ra dust darad. He loves her. Он любит ее.
5) ijb ^jSCLj» ,jj-a jl5 U mu-ye meski darad. He has black hair. У него чёрные волосы.
Смешение критериев при описании употреблений падежей было отмечено де Гроотом (de Groot 1956) в его работе о латинском генитиве. Употребление падежей можно классифицировать на основе синтаксических критериев, когда, например, различаются генитивы приименные, при-адъективные и приглагольные; на основе исторических критериев. Таков, например, случай синкретического латинского аблатива, употребление которого распадается на три класса: отделительный, местный и инструментальный; и на основе семантических критериев, причём в этом случае сильно путаются те значения, которые можно считать связанными именно с данными падежными формами существительных, и значения, зависящие от окружающего контекста.
5 Такие словосочетания образуются каждый раз говорящим или пишущим на языке для каждого данного случая. Например, в предложении vl-ib ^^-* ijj-* (Л->- (_s-^oT Abji
xanum mu-ye meski da§t «У Лбджи ханум были черные волосы» (С.Хедаят, «Абджи ха-нум») словосочетание mu-ye me§ki черные волосы в данном случае составлено автором для характеристики героини рассказа. Словосочетание mu-ye me§ki является свободным, не фразеологическим и не идиоматичным. Смысл сочетания вытекает из соединения слов, из суммы их значений (Пейсиков 1959, 7).
13
Критическое рассмотрение традиционной классификации значений генитива представляет собой интерес с точки зрения настоящего исследования, поскольку, пытаясь «упростить» картину, можно отбрасывать как несущественные целый ряд таких явлений, которые специалистами по порождающей грамматике наверняка расценивались бы как синтаксически важные. Например, в традиционных описаниях различие референтов смешивается с различием употреблений падежей. Так, существуют три смысла, традиционно выделяемые для словосочетания djj?» 5^—>*д mojassame-ye Mirun:
(с—I «ij_j (jlcu) С—I o-L-i. oJL-iljJ bjj-z* с—о «и 4_Г (j\ mojassame-i-ke be dast-e Mirun taraside sode-ast статуя, изваянная Мироном — генитив субъекта.
Jl^^ у^у/з 7 \j djj?> *? i^l-u—>ы mojassame-i-ke Mirun-ra tasvir miko-nad статуя, изображающая Мирона — генитив изображаемого субъекта. Равно как и субъектный, и объектный смыслы латинского словосочетания amor patris 1) любовь отца jJb jJLp esq-e pedar; 2) любовь к отцу jJ^j Уже из рассмотрения об употреблениях генитива становится ясно, что:
а) некоторые употребления падежей сугубо нерегулярны и для их объяснения требуется установление идиосинкретических грамматических свойств конкретных лексических единиц;
б) некоторые семантические различия описываются независимо от приписываемого значения собственно падежам — либо за счёт признания
14
разных значений у «управляющих» слов, либо путём возведения к разным глубинным предложениям, не совпадающим по значению. Предположение о том, что можно выделить определённые отчётливые значения, соотносимые с поверхностными падежами, едва ли получит в этих исследованиях основательную поддержку.
Падежные системы
Один из подходов к изучению падежных систем состоит в том, чтобы ограничиться морфологическим описанием существительных, не накладывая никаких ограничений на то, каким образом для падежных морфем устанавливаются их значения или функции. Этот подход отличен от исследований падежных систем, при которых делались попытки найти единое значение для каждого падежа. Примером этого последнего подхода может служить ныне дискредитированный «локалистский» взгляд на падежи в индоевропейских языках, согласно которому датив является «падежом покоя», аккузатив — «падежом движения-приближения», а генитив — «падежом движения-удаления» (эта интерпретация вкратце рассматривалась в работе Jespersen 1924, 186).
Однако и более современные попытки уловить единые всеобъемлющие «значения» падежей страдали той неопределённостью и нечёткостью, которую естественно ожидать от всякой попытки дать семантическую характеристику поверхностно-синтаксическим явлениям6.
Хорошо известные работы Ельмслева (Hjelmslev 1935; 1937) и Якобсона (Jakobson 1936) представляют собой попытку не только обнаружить единое значение каждого из падежей, но и показать, что сами эти значения образуют логически связную систему, вступая между собой в отчетливые оппозиции. Допустимая степень неточности здесь, естественно, увеличивается, поскольку число оппозиций меньше числа описываемых падежей (см. краткую критическую заметку Kuipers 1962, 231).
Трудности, связанные с поисками единого значения для каждого из падежей в некоторой падежной системе, привели к альтернативному
6 Иллюстрацией к последнему замечанию может служить, например, заявление Гонды (Gonda 1962, 147).
15
'*' взгляду на падежи, согласно которому всем падежам, кроме одного, при-
писывается более или менее конкретное значение, а значение этого остаточного падежа остается открытым. Этот остаточный падеж может либо выражать любое отношение, предопределяемое значениями соседних слов, либо выполнять любую чисто падежеобразную функцию, еще не узурпированную другим падежом. В работе Беннета нам сообщается, что Гедике толковал аккузатив как «падеж, используемый в тех функциях, которые не выполняются никакими другими падежами». Тот факт, что Беннет вслед за Уитни высмеивает эту точку зрения на том основании, что замечание Гедике, должно быть, было передано не вполне точно (Bennett 1914, 195, 1).
Иной подход принят в работе У.Дайвера (Diver 1964), который приписывает «остаточную функцию» не какому-либо конкретному падежу как таковому, а всякому падежу или падежам, которые не обязательны для реализованной в данном предложении так называемой «агентной системы». В коротком изложении и без учёта особой трактовки пассивных предложений анализ Дайвера выглядит следующим образом: У глагола может быть одно, два или три связанных с ним имени существительных (или именных группы), соотносимых, в общем случае с типами предложения, содержащими соответственно непереходный глагол, нормальный переходный глагол или переходный глагол с косвенным дополнением. В предложении с тремя именами последние стоят в номинативе, аккузативе и дативе, причем номинатив — это падеж агенса, а аккузатив — падеж паци-енса; датив же как «остаточный» падеж может выражать любое значение, совместимое со значением остальной части предложения. Другими словами, функция датива в предложении с тремя именами «выводится» из кон-
ф текста; она не существует как заранее заданная среди множества возмож-
ных «значений» датива.
Приведённый ниже пример даётся в связи с высказыванием Дайвера (Diver 1965, 181). В предложении лЬ j_« 4_» \j Jj_, ^jiL» Madar-am pul-ra be man dad Мая мать дала мне деньги номинатив с синтаксическим значением агенса обозначает дающего, аккузатив с синтаксическим значением па-циенса обозначает даваемое. Возникает вопрос: указывает ли датив сам по себе на получателя или же просто на то, что соответствующее слово не является ни даваемым, ни дающим?
16
•' Мы выбираем вторую возможность. А именно, мы утверждаем, что,
знаем, что j_« В предложении с двумя именами одно из них стоит в номинативе, а другое — в дативе или в аккузативе, причем чаще употребляется аккузатив. Номинатив здесь — падеж агенса, но на этот раз уже аккузатив (или датив соответственно) является остаточным падежом. Другими словами, в предложении с двумя именами аккузатив не ограничен в своем значении функцией пациенса; он может выражать также и любое количество других значений. А поскольку он здесь уже не противостоит дативу, постольку он может и заменяться на датив. Выбор между дативом и аккузативом в предложении с двумя именами, не являясь семантически релевантным, подчи-'* няется случайным правилам, иногда допускающим свободу выбора, а ино-
гда накладывающим те или иные ограничения.
Продолжая это рассуждение, можно сказать, имя в предложении с одним именем может выражать любое семантическое отношение с глаголом. Такое имя, чаще всего употребляемое в номинативе, может стоять также и в аккузативе или в дативе, однако выбор одного из этих падежей не определяется обычно приписываемыми им значениями. Если имя стоит в номинативе, оно может иметь «синтаксическое значение» или агенса, или пациенса, или чего-нибудь еще.
По мнению Ч.Филлмора неадекватность описания У.Дайвера очевидна. Прежде всего, представляется невероятным, чтобы понятия агенса и пациенса, употребляемые так, как они употребляются в его статье, хоть в « каком-нибудь смысле удовлетворяли элементарным семантическим поня-
тиям. Принять, что в предложении :>b ^ pul деньги является пациен-сом — это всё равно, что согласиться употреблять слово «пациенс» всякий раз, когда форма аккузатива встречается в предложении с тремя именами. Во многих примерах У.Дайвера вся его аргументация стала бы несколько более убедительной, если бы он утверждал, что неизменная семантическая функция выполняется дативом, а от таких явлений, как лексическое значение глагола, зависит роль аккузатива.
17
<•' То, что предлагает У.Дайвер, можно осмыслить, как попытку опре-
делить, какой элемент значения добавляют падежи, рассматриваемые как синтагматически обусловленные сущности, в то время как постулирование дифференциальных оппозиций вроде тех, которые предлагались Л.Ельм-слевым и Р.Якобсоном, — это попытка взглянуть на функционирование падежей с точки зрения понятия парадигматического контраста. Это последняя точка зрения в свое время стала объектом критики Й.Куриловича (Kurylowicz 1960, 134, 141). Наблюдаемое в польском и в русском языках смысловое противопоставление между аккузативным (прямым дополнением) и генитивным (партитивным) как, например, в предложениях (а) и (б):
а) «JU jU U aj Be ma nan bede. Дай нам хлеб.
б) oOj He является различием в синтаксической функции именного допол-'• нения по отношению к глаголу, а скорее является различием, попадающим
в ту сферу синтаксиса, которая в языках с артиклем, к числу которых относится и персидский язык, имеет дело с влиянием выбора артикля на семантическое содержание существительного, к которому этот артикль относится. Тот факт, что в русском языке это различие отражается как различие в словоизменении существительного, сам по себе еще никоим образом не определяет его места в собственно падежной системе этого языка.
Наблюдается вертикальный контраст между существительными в предложном и в винительном падежах после локативных направительных предлогов, как в примерах (в) и (г)7:
в) j^j^ (j-jL j VL)j~« (?jj ji j\ U dar ru-ye miz (bala-vo-payin) miparad Он прыгает на столе.
,щ г) *у^ у? iSjj *i j\ U be ru-ye miz miparad. Он прыгает на стол.
Это различие, которое в терминах трансформационной грамматики было бы описано как противопоставление между включенными в состав группы сказуемого предложными группами, и группами, которые не включены в состав группы сказуемого. Так, предложная группа, не входящая в составляющую VP, указывает место, где происходит действие, опи-
7 О локативных направительных предлогах, как в примерах (в) и (г), в персидском языке будет идти речь более подробно ниже.

Получить работу