ВВЕДЕНИЕ
I. Кризис традиционной христианской культуры и поиски выхода из него в русской литературе XIX века
Начиная с XVII века, в европейской философии начинает доминировать материализм. Просветители XVIII века, в большинстве своем, выступают против религии. Религиозная тематика постепенно исчезает из литературы, уступая место разоблачениям (Дидро «Монахиня»). Ecrasez l'infame («раздавите гадину!») Вольтера становится боевым кличем эпохи, а на практике это выражается в прямом гонении на христианство и стремлении заменить его естественной религией разума или деизмом во времена Великой французской революции.
Романтизм в лице Шатобриана, В. Скотта и других его представителей частично реставрирует христианскую тематику. Но романтики чрезмерно эстетизировали христианство. Их главный тезис — «христианство красиво» — не способствовал раскрытию глубокого нравственно-преображающего содержания учения Христова и его социальной направленности.
В творчестве Байрона и Шелли тема христианства переоценивается, и более того — английские поэты-романтики стремились противопоставить идеям Ветхого и Нового заветов образы древнегреческого искусства и атеистическое учение античных философов. Любимым образом Байрона и Шелли с детских лет стал образ человеколюбца Прометея — титана, похитившего для людей огонь на небесах и выступившего против тирании Зевса, пытавшегося «истребить людей». Здесь - тонкая игра смыслами и смещение акцентов: грехи языческого Зевса автоматически перекладываются на библейского Бога Отца. Отсюда, богоборческие мотивы («Каин» Байрона).
Очень интересно реалистическое описание чуда в повести Бальзака
«Иисус во Фландрии»(1837). При создании своей легенды Бальзак использует актуализирующий художественный прием: Спаситель появляется в опреде-_ ленной точке земного шара и в близкий автору момент истории — примерно в XVII-XVIII веке. Почти через полвека, в процессе работы над романом «Братья Карамазовы», русский писатель Ф.М. Достоевский прибегнет к аналогичному приему — во вводной поэме о Великом Инквизиторе. Таким образом, можно говорить о том, что Достоевский следовал уже определенной реалистической традиции, сложившейся в XIX веке. Примечательно, что в рассказе Бальзака за Христом следуют по воде только простые люди, знатные же остаются в барке во время шторма и погибают в своих пороках, алчности и неверии.
В целом в литературе образ Христа практически исчезает к началу XIX века.
Россия испытывает европейские влияния. Просвещенные классы постепенно утрачивают религиозную веру. Их отталкивает консерватизм и средневековый тон в учении церкви (Н.Г. Чернышевский, Н.Г. Помяловский). Массы русского крестьянства сохранили свою религию, отчасти вера сохранилась и в купечестве. Дворянство, будучи поверхностно религиозным, презирало представителей духовенства. Внутри церкви - противоречия (позиция полицейского государственника Филарета Московского не находила сочувствующих среди многих в лоне православной церкви).
Таким образом, проблему можно представить двояко:
- во-первых, это отрыв передовой просвещенной части общества от широких масс, сохраняющих традиции религиозности;
- во-вторых, ослабление ощутимого присутствия образа Христа в художест-венных текстах к XIX веку.
Чтобы решить эту проблему, писателям XIX века нужно было сблизить
новую культурную традицию с национальной культурой и актуализировать образ Христа в литературе.
В ходе предпринимаемого исследования мы рассмотрим, какие пути для решения данной проблемы были найдены в творчестве Ф.И. Тютчева, Аполлона Григорьева и Ф.М. Достоевского. В числе прочего будет проанализировано влияние философии Шеллинга на этих авторов в их отношении к национальным корням и вселенскому христианству. Предметом исследования станут поиски возврата к национальной культуре Ап. Григорьева, приемы поэтической аналогии у Ф.И. Тютчева и актуализация образа Христа в произведениях Ф.М. Достоевского.
* * *
Если отталкиваться от общеизвестного философского сопоставления этапов жизни конкретного человека и общества в целом, то можно сказать, что рубеж XVIII и XIX веков был ознаменован в России серьезным кризисом* в традиционной христианской культуре.
Кризис ощущается и в прекрасных, но уже звучащих тяжеловесно и архаично в начале XIX века одах Г.Р. Державина, и в увлечении молодежи западными материалистами, и в мучительных поисках Н.В. Гоголя, стремившегося найти новые художественные решения и выработать новый язык, адекватный тем духовным изменениям, которые происходили внутри него самого.
В отечественной литературе, пожалуй, не было к тому моменту такого авторитетного голоса, который смог бы удержать взгляды нового поколения на христианских ценностях. В ходе исследования мы постараемся, насколько возможно, рассмотреть некоторые из путей решения проблемы выхода из
* Под кризисом мы не будем понимать шпенглеровский необратимый процесс, а скорее состояние перед переходом из одного качества в другое.
кризиса христианской культуры, которые предложила русская литература.
Вполне осознавая необъятность выбранной темы, мы сосредоточимся, главным образом, на линии «Тютчев - Григорьев - Достоевский» с выходом к русскому религиозному возрождению XX века. На наш взгляд, этим трем авторам удалось сочетать в своем творчестве русскую идею с наднациональными идеалами христианства, что позволило им говорить о религиозных понятиях не только со своими современниками, но и с людьми грядущих поколений. Их творчество носит не узкоконфессиональный характер, а, напротив, проникнуто общечеловеческими ценностями и вниманием к личности. И как в сфере выражения, так и в идеологической сфере им принадлежат значительные достижения и открытия. Без сомнения, опыт вышеперечисленных русских авторов может быть полезен и в нынешнее время, так как кризисы культуры и идеологии происходят в истории с определенной периодичностью. В этом плане тема «Идея «почвы» и образ Христа в русской литературе XIX века» представляет научный интерес.
Цель работы заключается в выявлении точек соприкосновения русской национальной идеи и христианства в творчестве Ф.И. Тютчева, Ап. Григорьева и Ф.М. Достоевского.
Сформулированная цель работы обусловила постановку и решение следующих задач:
1. Обозначить пути сближения идеала народной жизни и идеала Христа в поэзии А. Григорьева.
2. Выявить особенности позднеромантической интерпретации образа Христа в творчестве Ф. Тютчева.
3. Определить своеобразие синтеза «почвенничества» и христианства в романах Ф. Достоевского.
4. Реконструировать концептуально значимые области художественного пространства XIX века.
5. Выявить основные тенденции авторского поиска в контексте художественных поисков эпохи.
Диссертация состоит из введения, двух исследовательских глав, заключения и списка использованной литературы. Объем основного корпуса работы составляет 226 страниц машинописного текста, список использованной литературы включает 130 наименований.
Решение указанных проблем определило структуру работы.
Первая глава диссертации посвящена религиозным мотивам в творчестве Аполлона Григорьева, в ней также рассматривается позднеромантиче-ская трактовка образа Христа в поэзии и историософских статьях Ф.И. Тютчева. Помещение материала, посвященного творчеству Тютчева, после исследования лирики Аполлона Григорьева представляется нам обоснованным по той причине, что Ф.И. Тютчев умер на десять лет позже своего собрата по перу, и еще в силу ряда причин стилистического и культурологического характера, подробно изложенных во второй главе.
Во второй главе речь идет о синтезе христианства и почвеннических идей в творчестве Ф.М. Достоевского.
Положения, выносимые на защиту:
- для творчества Ап. Григорьева, Ф.И. Тютчева и Ф.М. Достоевского характерно осознание включенности России в мировой контекст осуществления общего христианского дела;
- в произведениях этих трех авторов есть указания на то, что в их творческом мышлении, наряду с русским мессианизмом, осознавалась и глубоко переживалась наднациональная сущность Христа («Христос для всех народов»);
— чувственное восприятие духовных субстанций (эстетическое перетолкование христианства), характерное для религиозного мировосприятия Аполлона Григорьева, не является однозначно несовместимым с библейской традицией, как это утверждал Г.В.Флоровский;
— почвенничество Достоевского и полифония его романов — явления со сходной внутренней структурой, восходящие к мировоззренческим установкам писателя, к некоему религиозному постулату;
— приоритет в романах Достоевского идеи служения своему народу — это проявление традиций генотеизма, которым в известной мере следовал и Сам Христос;
— мотив «благочестивого соревнования» является смыслоорганизую-щим моментом в почвеннической доктрине и романном мире Достоевского;
— «этическая прививка» - художественная особенность произведений Ф.М. Достоевского, и, кроме того, это предложенное нами определение выступает в качестве развития термина «болевой эффект», введенного Р.Г. Назировым.
II. Обзор литературы (анализ литературоведческих источников)
В работах отечественных исследователей XX века попытки сопоставительного анализа вселенско-христианских мотивов и национальной идеи в творчестве русских поэтов и писателей встречаются сравнительно редко. В то время как русская литература XIX века, несомненно, содержит богатый материал для того, чтобы взглянуть на проблему именно под таким углом зрения.
В русской национальной идее (как ее понимали в XIX веке) есть определенный дуализм. С одной стороны, это охранительные тенденции, которые
были присущи славянофилам, а позже - «почвенникам» (неославянофилам). Носителями аналогичных представлений были и другие поэты и писатели, формально не примыкавшие к этим лагерям, такие, как Н.М. Языков, Ф.И. Тютчев, Ап. Майков. С другой стороны, несомненной составляющей «русской идеи» была и «всемирная отзывчивость», завещанная А.С. Пушкиным. Открытость лучшему во всем мире и способность принять человека другой национальности как своего брата не раз проявлялись у русского народа, особенно в периоды социальных потрясений.
«Золотая середина» между охранительными тенденциями и «всечело-вечностью» должна быть найдена в каждую эпоху. О необходимости разумного баланса между этими двумя полюсами в XIX столетии говорили практически все крупные писатели, в том числе и А.С. Пушкин. Примечательна в этом контексте тема примирения помещика-англомана Муромского и помещика-патриота Берестова в повести «Барышня-крестьянка». Светлое мировосприятие Пушкина позволяло ему провидеть • многое и давало достаточно оснований для исторического оптимизма в отношении будущего России. В одной из своих критических статей Ап. Григорьев заметил: «Пушкин - наше всё». Поиск «золотой середины» идет в русской литературе XIX века, несомненно, от «солнца русской поэзии». А.С. Пушкин смог вместить в себя оба полюса: и патриотический, и общечеловеческий. В этом его гениальность и в этом его завещание грядущей России.
У Н.В. Гоголя в «Выбранных местах из переписки с друзьями» звучит та же мысль, только, может быть, с большей долей пафоса самобичевания:
«... Лучше ли мы других народов? Ближе ли жизнью ко Христу, чем они? Никого мы не лучше, а жизнь еще неустроенней и беспорядочней. «Хуже мы всех прочих», - вот что мы должны говорить о себе. Но есть в нашей природе то, что нам пророчит это. Уже само неустройство наше нам это про-
рочит. Мы еще растопленный металл, не отлившийся в свою национальную форму: еще нам возможно выбросить, оттолкнуть от себя как неприличное и ввести в себя всё, что уже невозможно другим народам, получившим форму и закалившимся в ней» [36; 127]. Залог будущего России, по Гоголю, заключается в тех огромных духовных возможностях, которые присущи русскому человеку, в осознании своего неустройства и в умении увидеть и исправить
свои отрицательные черты, то есть в покаянии.
* * *
Проясним исходные определения.
Понятия «почвенничество» и «почва» в советском литературоведении трактовались по-разному, что предопределяет некоторые трудности в изучении вопроса. Итак, исходя из журнальных формулировок самих творцов почвенничества, можем вывести некоторые программные моменты этого идейного направления:
- выработка «третьего» пути, отличного от славянофильства и западничества;
- критика славянофильской и западнической доктрин;
- способствование синтезу славянофильства и западничества, а также соединению интеллигенции и народа в бессословное единство;
- приобщение интеллигенции к вере народа, возвращение к «почве». Наш главный тезис состоит в том, что во второй половине XIX века
русской литературе удалось выйти из художественно-эстетического и идеологического кризиса, связанного с переоценкой традиционных христианских ценностей. Мы отталкиваемся от того, что подобные кризисы повторяются с определенной периодичностью, они неизбежны и, в конечном счете, необходимы для восхождения христианской культуры на новый уровень, когда традиционные термины начинают истолковываться качественно по-иному. Такое
переосмысление способствует социальному прогрессу (труды апологетов, эпоха Возрождения, Реформация, перевод Библии на национальные языки). Для нашего мировосприятия характерен гегелевский оптимизм в вопросе общественного развития — народы, преодолевая определенные кризисы, восходят на качественно новый уровень. Схема Шпенглера, представляющая развитие и гибель цивилизаций как замкнутый и не связанный с предыдущими эпохами процесс, видится нам не вполне корректной, так как справедлива — и то отчасти — только для исчезнувших цивилизаций (допотопный мир, Атлантида и другие).
Из работ о Тютчеве, Григорьеве и Достоевском мы остановимся лишь на немногих, которые, во-первых, касаются вопроса почвенничества этих авторов, их понимания русской национальной идеи, и, во-вторых, содержат анализ творческого процесса указанных авторов в отношении к образу Иисуса Христа. Здесь нужно сделать серьезную оговорку: если термин «почвенничество» имеет прямое отношение к литературной деятельности Григорьева и Достоевского, которые в соавторстве с Н.Н. Страховым и ввели его в активный оборот, то применительно к Ф.И. Тютчеву мы, естественно, можем употребить этот термин лишь условно, принимая во внимание тот факт, что панславизм Тютчева во многих своих положениях сопоставим как со славянофильской, так и с почвеннической доктриной, что не упраздняет, впрочем, его оригинальной окраски. Так как термины «почвенничество» и «идея почвы» в строгом смысле слова не имеют отношения к творчеству Ф.И. Тютчева, мы, по необходимости, будем использовать близкое по значению понятие «русская национальная идея», в том значении, в котором его употреблял Достоевский в «Дневнике писателя».
В XIX веке образ Христа в творчестве Ап. Григорьева, Ф.И. Тютчева и Ф.М. Достоевского фактически не становится предметом самостоятельного
изучения. Исследователи той поры интересуются не Христом этих авторов, а их христианством. И это обстоятельство само по себе указывает на особенности эпохи.
И.С. Аксаков, автор самого на сегодняшний день развернутого биографического труда о Ф.И. Тютчеве, очень скупо говорит о месте образа Христа в художественной системе поэта, предпочитая пространные рассуждения о политической окраске лирики Тютчева и особенно о панславянских его устремлениях, безусловно, созвучных славянофильской доктрине. Любопытно, что И.С. Аксаков, интерпретируя высказывания Ф.И. Тютчева, в отличие от последующих поколений славянофилов, которые часто настаивали на полном разрыве всяких культурных отношений с «прогнившим» Западом, все-таки в идеале видел единение Запада и Востока во Христе, а не гибель развратившегося первого под ногами целомудренного второго: «... Чаадаев настаивал на том историческом вреде, который нанесло будто бы России принятие ею христианства от Византии и отделение от церковного единства с Римом; Тютчев, напротив, именно в православии видел высшее просветительное начало, залог будущности России и всего славянского мира и полагал, что духовное обновление возможно для Запада только в возвращении к древнему вселенскому преданию и древнему церковному единству» [124; 250].
Повторим, что в XIX веке критики писали больше о христианстве, нежели об образе Христа в литературных произведениях - это была общая тенденция. Олираясь написьмо Белинского к Гоголю, такое положение вещей в русской критике можно объяснить так: авторам, не видевшим воплощенного идеала Христа в повседневной жизни, легче было рассуждать об отвлеченной христианской морали, христианских ценностях и политике. Во многом справедливое свидетельство об истории изучения вопроса мы находим в словаре-справочнике «Достоевский: эстетика и поэтика» (1997): «... В прижизненной
10
критике образ Христа в размышлениях и творчестве Достоевского не был осмыслен сколько-нибудь серьезно. Интерес к нему возник в религиозно-философской критике конца XIX - начала XX веков. Но и здесь внимание, главным образом, уделялось не Христу Достоевского, а его христианству. Образ же Христа в романах Достоевского не становится предметом специального исследования. В советском литературоведении тема эта практически не анализировалась, в лучшем случае упоминалась. Заметно усилился интерес к ней в последнее десятилетие, ее можно считать одной из актуальных и малоизученных в современном достоевсковедении...» [50; 88].
Всё вышеперечисленное можно отнести и к изучению наследия Ап. Григорьева и Ф.И. Тютчева, в то же самое время отдавая себе отчет в том, что в советской академической науке всё-таки были явления, выходящие за рамки схемы, предложенной Ермиловой, но их число невелико. Предметом специального изучения образ Христа в русской литературе становится лишь на рубеже XIX — XX веков, в период расцвета русского религиозного модернизма. Владимир Соловьев, Василий Розанов, Вячеслав Иванов, Александр Блок, Николай Бердяев один за другим пишут в те годы очень глубокие работы по волнующей нас теме.
Остановимся лишь на некоторых самых важных, на наш взгляд, моментах.
Владимир Соловьев писал о Тютчеве и Достоевском. Вл. Соловьев рассматривал творчество Ф.М. Достоевского («Три речи в память Достоевского») и Ф.И. Тютчева («Поэзия Тютчева») через призму своей историософской системы и зачастую приходил к выводам, которые вряд ли подразумевались самими романистом и поэтом. Впрочем, с известными оговорками, философию Вл. Соловьева можно рассматривать как дальнейшую стадию развития идей почвенников и Тютчева (об этом речь пойдет во второй главе нашей ра-
боты).
Александр Блок подготовил к публикации собрание стихотворений незаслуженно забытого к началу XX века Аполлона Григорьева, сопроводив издание вступительной статьей, в которой, в числе прочего, кратко рассмотрел особенности религиозного мировосприятия поэта.
Отношение Д.С. Мережковского к Христу Достоевского менялось на протяжении его жизни. Если в монографии начала века «Л. Толстой и Достоевский» (1900 - 1902) Д. Мережковский писал о том, что автору «Братьев Карамазовых» свойственно прежде всего представление о Христе как о воплощенном «веселии сердца», вокруг которого все были веселы, пьяны от веселья, как «сыны чертога брачного, пока с ними Жених...» [82; 346], то в более поздней по времени статье «Поэт вечной женственности» (1917) Д. Мережковский несколько отходит от первоначального впечатления: «Человек, привидевшийся ему (И.С. Тургеневу - М.Т.) в творческом сне с лицом, «похожим на все человеческие лица», с «чертами обычными, хотя и незнакомыми,» -это не толстовский Христос, «Сын Человеческий, только человеческий», и не Христос Достоевского, «византийски-церковный». <...> «Нет... Тот в алтаре, со священником или на иконах в блистающих ризах». Христос Тургенева -Христос в миру... с лицом человеческим. Жених человеческой плоти, всемирной культуры» [82; 438-439].
Вячеслав Иванов блестящей статьей «Достоевский и роман-трагедия» открыл широкий путь для литературоведческих ассоциаций между романным миром Достоевского и античной трагедией. Однако такие параллели признаются не всеми учеными. Глубоко знаменательна книга Вячеслава Иванова «Свобода и трагическая жизнь» [129] своими глобальными обобщениями и сравнениями с древнегреческой трагедией. Между тем, тот факт, что Достоевский, создавая свои образы, имел в виду античную мифологическую осно-
12
ву, представляется сомнительным. Однако представление о Душе (Психее), порабощенной силами зла и ожидающей своего освободителя как о центральной теме романов Достоевского с 1860-ых годов, весьма импонирует нам именно открывающейся возможностью широких обобщений (Душа - Россия, освободитель - Христос).
Василий Розанов бывал подчас весьма противоречив, когда речь заходила о религиозных аспектах творчества Достоевского. Очевидно, нужно принимать во внимание личностные особенности Розанова, для которого были обычными переходы от христианских ценностей к самому откровенному язычеству.
Николай Бердяев глубоко анализировал сущность национальной идеи в книгах «Русская идея» и «Истоки и смысл русского коммунизма». Глубоко проницательные слова о Достоевском были высказаны Н. Бердяевым в труде «Русская идея» (1946): «...Именно у Достоевского наиболее остро русское мессианское сознание, оно гораздо острее, чем у славянофилов. Ему принадлежат слова, что русский народ - народ-богоносец. Это говорится устами Шатова. Но в образе Шатова обнаруживается и двойственность, которая была уже у еврейского народа. Шатов начал верить, что русский народ - народ-богоносец, когда он в Бога ещё не поверил. Для него русский народ делается Богом, он - идолопоклонник. Достоевский обличает это с большой силой, но остается впечатление, что в нем самом есть что-то шатовское» [26; 193].
Л.П. Гроссман в короткий период относительной свободы слова в советской России успел издать книгу «Три современника. Тютчев - Достоевский — Аполлон Григорьев» (1922), в которой коснулся вопроса религиозных убеждений указанных авторов. Основной вектор исследования, предложенный Л.П. Гроссманом в этой книге, мы учитываем и в настоящей работе. К достоинствам книги «Три современника...» стоит отнести глубокое раскры-
13
тие сути полемики Тютчева и Шеллинга, отражающей типические особенности восточной и западной духовности. Кроме того, Гроссман убедительно представил проекцию исторического развития России в будущем, которой Достоевский придерживался в своей публицистике и романах. Вместе с тем книга несколько беллетристична и не дает ответа на некоторые вопросы, касающиеся противоречивых сторон духовной жизни писателей и их творчества. Требуется новый подход к освещению тех же вопросов с высоты сегодняшнего дня.
М.М. Бахтин в условиях советской России не мог в полной мере говорить о волновавших его вопросах убеждений Достоевского. В своем лучшем литературном труде «Проблемы поэтики Достоевского» он говорит о нравственно-этическом постулате великого писателя лишь опосредованно, через анализ его поэтики. Впрочем, такой подход в русле литературоведческой науки способствовал формированию новой культуры научного исследования, открывавшей возможность для разговора на любую тему, в том числе и богословского характера, но в терминах филологических дисциплин. Бахтин умело использовал, если угодно, эзопов язык науки с тем, чтобы в условиях жесточайшего идеологического пресса, на стыке филологии и философии, все же затронуть волновавшие многих проблемы. По сути дела, М.М. Бахтиным были заложены основы научной дискуссии новой эпохи, когда на равных правах неизбежно столкнутся все точки зрения: от церковной ортодоксии до воинствующего атеизма. Концепция полифонии, предложенная Бахтиным, плюралистична по определению и эквивалентна высоким демократическим идеалам, принципам толерантности и веротерпимости. Для страны, так много пострадавшей от ограниченности тоталитарного мышления и рабской психологии на всех ступенях социальной лестницы, значение открытий Бахтина бесценно. Тем удивительнее тот факт, что в последние два десятилетия заветы
14
М. Бахтина часто игнорировались. Это обстоятельство отчасти может быть объяснено почти врожденными имперскими идеями, а также менталитетом, сложившимся в эпоху однопартийной системы, когда все инакомыслящие подвергались в советском обществе и науке обязательной травле, а мнение большинства автоматически признавалось непогрешимым, хотя исторический опыт показывает, что это далеко не всегда так.
М. Бахтин проанализировал в русле поэтики характер взаимодействия героев Достоевского с Христом в романном пространстве и сделал в общем-то спорный вывод о том, что для произведений Достоевского «чрезвычайно характерно вопрошапие идеального образа (как поступил бы Христос?), то есть внутренне-диалогическая установка по отношению к нему, не слияние с ним, а следование за ним» [22; 113]. На наш взгляд, создание образа князя Мышкина было именно в какой-то мере попыткой понять Христа изнутри.
М.М. Бахтин солидаризируется с Д.С. Мережковским, когда утверждает, что для всего творчества писателя более характерна идея «мы и Христос», чем «Христос в нас»: «В образе идеального человека или в образе Христа представляется ему (Достоевскому - М.Т.) разрешение идеологических исканий. Этот образ или этот высший голос должен увенчать мир голосов, организовать и подчинить его. Именно образ человека и его чужой для автора голос является последним идеологическим критерием для Достоевского: не верность своим убеждениям и не верность самих убеждений, отвлеченно взятых, а именно верность авторитетному образу человека <.. .> Здесь мы имеем в виду, конечно, не завершенный образ действительности (тип, характер, темперамент), но открытый образ-слово. Такой идеальный авторитетный образ, который не созерцают, а за которым следуют, только предносился Достоевскому как последний предел его художественных замыслов, но в его творчестве этот образ так и не нашел своего осуществления» [22; 112].
15

Получить работу