Введение
Актуальность темы. Развитие российского села в 20 в. проходило под знаком постоянного реформирования, увязанного с общими проблемами модернизации страны. Тем не менее задача создания современного и эффективного сельского хозяйства остаётся по-прежнему нерешённой, что делает обращение к историческому опыту важным условием осмысления тех трудностей, с которыми сталкивается нынешняя деревня. Поворотным этапом хозяйственной и социальной перестройки российского села стали годы революции и гражданской войны, когда в условиях вооружённого противоборства и социально-экономического кризиса происходило складывание новой модели аграрных отношений, важнейшими характеристиками которой стали этатизм - постоянное и разностороннее вмешательство государства в жизнь деревни, и уравнительность - основа крестьянской "экономики выживания". Ревизия дореволюционных тенденций аграрного развития происходила постепенно и неодинаково на разных территориях страны. Как большевики, так и их противники попытались опереться на людские и экономические ресурсы деревни, что заставило их сочетать карательно-репрессивные меры с разработкой и осуществлением мероприятии, учитывающих интересы различных групп сельского населения. Сравнительный анализ этих мероприятий является необходимым для воссоздания целостной картины революционной эпохи, изучения процессов взаимодействия города и деревни, места в нём региональных (провинциальных по своему характеру) институтов.
Последнее тем более важно, что именно региональный и местный "проблемный багаж" преимущественно определял характер и формы подключения отдельных территорий ("провинциальных обществ") к общероссийским социальным и политическим процессам, что обусловило существенные региональные отличия в политике как "красных", так и "белых". Но если советская аграрная политики хорошо изучена и в общем, и в
з
региональном аспектах, то применительно к аграрным мероприятиям её противников сохраняются самые общие и весьма идеологизированные оценки, слабо учитывающие сложный состав, социально-экономическую и культурную разнородность тех территорий, где происходило оформление и укрепление сил российской контрреволюции. Это обусловливает научную актуальность данного иследования, и требует обращения к региональному материалу, позволяющему более гибко и точно отобразить реалии регулирования афарных отношений в условиях гражданской войны.
Вместе с тем изучение заявленной темы представляет не только исторический интерес. Поставленные в исследовании вопросы выводят на осмысление социально-экономических и политических процессов в современной России, роли в них региональных факторов (и регионального начала в целом как одного из уровней самоорганизации общества). Актуализирует исследование и ситуация в аграрном секторе, для которой характерно сочетание либеральной ("рыночной") направленности государственной политики, и бюрократического патернализма в регулировании земельных отношений на местах, в определённой степени опирающегося на существующие традиции, правовые представления и ценности сельского населения.
Объектом исследования являются аграрные отношения на Южном Урале в период гражданской войны. Предметом исследования является аграрная политика "демократической контрреволюции", а затем колчаковской диктатуры, как сложная многоуровневая система мероприятий по разработке и реализации аграрного курса, составной частью которой являлась деятельность местных земельных учреждений, органов самоуправления и административных институтов по регулированию земельных отношений.
Территориальные рамки работы - Южный Урал - включает в себя прежде всего территорию Уфимской и Оренбургской губерний, представлявшие собой часть крупного района торгового земледелия и животноводства на востоке европейской России, где тесно переплетались
4
интересы традиционной деревни, с преобладанием середняцкого и зажиточного крестьянства, и формирующихся в условиях развития аграрного капитализма предпринимательских слоев. Аграрный характер обеих губерний подчёркивался преобладанием сельского населения, составлявшего в 1914 г. в Уфимской 93% от 3099 тыс. жителей, а в Оренбургской - 85% из 2147 тыс. человек. Около половины Оренбургской губернии занимали земли Оренбургского казачьего войска - третьего по численности в России (казачество составляло около 22,8% населения губернии). Уже летом 1918 г. территория региона оказалась под контролем различных антибольшевистских режимов, поддержанных казачьим повстанческим движением и Ь многочисленными крестьянскими выступлениями, что позволяет сопоставить
политику, проводимую в южноуральской деревне Комучем, Временным Сибирским правительством, а также правительством Оренбургского казачьего войска (на казачьих землях), проследить связь мероприятий "демократической контрреволюции" и военной диктатуры, дать оценку эффективности аграрного курса на примере одного из основных сельскохозяйственных районов на востоке страны. Наличие здесь, наряду с крестьянским, значительного башкирского и казачьего землевладения, носившего сословный характер,
< обусловили сложный узел проблем в сфере земельных отношений, разрешение
которых потребовало поиска гибкого механизма взаимодействия центральных и местных учреждений контрреволюции, органов казачьего и крестьянского самоуправления. Изучение этой темы в данных территориальных рамках, таким образом, представляет интерес для исследования не только региональных особенностей социально-экономической политики российской
контрреволюции, но и важных институциональных характеристик функционирования антибольшевистских режимов, а также для восстановления
^ одной из наиболее драматических страниц в истории Оренбургского казачьего
войска.
Хронологические рамки работы также в основном ограничены временем гражданской войны и деятельности учреждений "демократической
5
контрреволюции" и диктатуры А.В. Колчака в регионе (1918 - 1919 гг.). Лишь при рассмотрении аграрной реформы в Оренбургском казачьем войске привлекаются материалы конца XIX — начала XX в., необходимые для характеристики казачьего землепользования и анализа начального этапа реформирования земельных отношений, связанного с Февральской революцией 1917 г. Специфика изучаемого периода - в осуществлении аграрных мероприятий в условиях жёсткого военного противостояния, диктовавшего как организацию управления, так и модели взаимоотношений власти и населения на занятых белыми территориях, а также цели политики в деревне, ориентированной на решение прежде всего текущих военно-политических задач. Вместе с тем проводимый в 1918-1919 гг. аграрный курс интересен как опыт своеобразного "либерально-социалистического" регулирования земельных отношений, осуществлявшегося антибольшевистскими режимами в условиях развернувшейся крестьянской революции, поставившей в повестку дня пересмотр всей прежней системы землевладения.
Работа выполнена с использованием традиционных методов исторического исследования - историко-генетического, сравнительного, типологического. Автор диссертации стремился подойти к изучаемым явлениям с позиций историзма и научной объективности, что позволило бы избежать односторонности суждений и выводов, априорности оценок, а также подобрать адекватный понятийно-терминологический аппарат. Многие понятия, традиционно используемые в работах по истории гражданской войны ("контрреволюция", "демократическая контрреволюция", "колчаковщина", "мелкобуржуазные партии" и др.) сформировались непосредственно в период гражданской войны и получили статус научных терминов 1920-1930-е гг., и их некритичное использование влечёт за собой перенос в современные исследования оценок и концептов, отражающих реалии идейно-политической борьбы того времени. Некоторые из них, в силу устойчивости и описательной содержательности используются в данной работе (например, "демократическая контрреволюция"). Для обозначения организаций и учреждений
б
антибольшевистского лагеря применяется также термин "небольшевистские", позволяющий избежать излишней политической ангажированности применительно к местным административным и земельным учреждениям*.
Автор использовал системный подход, предполагающий выделение, анализ и изучение взаимосвязей отдельных направлений и элементов аграрного курса, организации системы земельного дела и составляющих её институтов. При рассмотрении процессов, происходивших в южноуральской деревне в условиях революции, анализе механизмов взаимодействия крестьянского общества с властью автор опирался также на выводы и наблюдения, сформулированные отечественными историками-крестьяноведами, касающиеся различных сторон жизни сельского социума в конце XIX - начале XX в., в частности, об отношениях различных групп крестьян внутри общины, роли семейных кланов в жизни деревни, функционировании институтов волостного и сельского самоуправления, изменениях в правовой, политической и хозяйственной культуре крестьянства, связанных со столыпинской аграрной реформой1. Привлечение методов социальной истории, частью которой является и крестьяноведение, даёт возможность взглянуть на крестьянство как на активного участника аграрного регулирования, использующего различные стратегии сопротивления и приспособления, а также насаждаемые властью в деревне институты (от советов и волостных земств до комбедов) в своих собственных интересах2. Фокусировка на региональном и местном материале позволяет подойти к изучаемым событиям с точки зрения "локальной истории", через призму сложившихся на местном уровне взаимосвязей, традиций и культурного опыта, которые обусловили различную реакцию крестьянских коллективов на проводимые аграрные мероприятия.
Историография проблемы стала формироваться уже в 1920 - 1930-е гг., когда появились первые работы, повящённые истории аграрной революции, а
* Термин "антибольшевистский", или "противоболыпевистский", который использовали сами участники белого лагеря, подходит для характеристики движения в целом, его политических и военных структур, но никак не хозяйственных, административных и земских учреждений, деятельность которых была направлена на решение повседневных вопросов социально-экономической жизни и поддержание элементарного порядка.
также событиям гражданской войны в Поволжье, на Урале и в Сибири. В работах советских авторов нашла отражение концепция "двух социальных войн" в деревне и, соответственно, двух этапов земельных преобразований (ликвидация помещичьего землевладения и перераспределение кулацких земель). Особенности аграрной революции выводились историками-марксистами 1920-х гг. (А.И. Хрящевой, СМ. Дубровским и др.) из противоречий капиталистического развития в стране полунатурального хозяйства, приводивших к экспроприации слабого крестьянства помещиками и помещичьим государством, борьба против которого объединила всё крестьянство. При этом "формулой переходного периода" стало требование отмены частной собственности на землю, являвшееся также "естественной реакцией против юридического разграничения земли по сословным правам владения", т.е. частью борьбы крестьян за социальное равноправие, а само землеустройство 1918- 1919 гг. характеризовалось как "временное"3.
Свои оценки аграрной революции высказали и представители небольшевистского лагеря, представленного социалистами и либералами. Они представляют особый интерес, так как характеризуют те политические силы, которые определяли лицо земельной политики на востоке России в 1918-1919 гг. Так, в подготовленном эсерами сборнике "Год русской революции" отмечалось, что к лету 1918 г. была решена первая задача аграрной революции - передача и распределение земель среди крестьян во временное пользование4. При этом "громким лозунгом социализации земли был освящён в сущности разгром помещичьего хозяйства, раздел инвентаря и скота, уничтожение культурных хозяйств и захват ближайшей частно-владельческой земли отдельными деревнями, а в них - зажиточным, крепким крестьянством", результатом чего стало падение сельскохозяйственной культуры и образование мелкой крестьянской собственности5.
Либеральная публицистика 1917 - начала 1918 гг. подчёркивала, что наделение землёй безземельных и малоземельных крестьян приведёт не только к ликвидации помещичьего землевладения, но и к выравниванию крестьянских
8
хозяйств на уровне "натурально-потребительского хозяйства", тогда как "доля крупно-крестьянских хозяйств в снабжении внутреннего рынка по крайней мере равна, если не превышает участия в этом деле хозяйств помещичьих". Отмечая стихийный процесс распределения земельного фонда, один из ведущих авторов "Русских ведомостей", Л.Н. Литошенко, отмечал: "Вместе с помещичьими усадьбами погребена и идея разрешения аграрного вопроса из центра"6. Наблюдения и выводы автора были развиты им в рукописи 1922 г., где он рассмотрел причины кризиса в сельском хозяйстве страны в начале 20 в., и охарактеризовал аграрные преобразования 1917 - начала 1920-х гг., уделив особое внимание политике советского государства по овладению "пассивным, но непокорным крестьянским хозяйством"7. По его мнению, аграрная революция с лозунгами "примитивного раздела земли" и равенства шла вразрез с подлинными интересами экономического развития страны и самого крестьянства, возвращая Россию к временам мелкого натурально-потребительского хозяйства. Отмечая децентрализованный характер земельной реформы весной 1918 г., когда аграрное законодательство "являлось простым привеском к стихийным процессам дележа", Л.Н. Литошенко обращает особое внимание на укрепление института общинной земельной собственности в результате перераспределения "излишков" надельных земель и конфискации "нетрудового" землевладения, а также на консолидацию деревни, как "мелкобуржуазной стихии", перед лицом города8.
Автор не рассматривал земельной политики, проводимой противниками большевиков в годы гражданской войны, однако положенные в её основу принципы получили косвенное отражение в характеристике аграрных программ политических партий - прежде всего кадетской и эсеровской - в революции 1917 г. Так, он отметил, что "требование дополнительного наделения и уничтожения помещичьего хозяйства сделались "ударным пунктом" программ всех партий... Спор шёл только об объёме аграрной реформы". При этом для либералов было характерно сочетание "шагов навстречу принудительному отчуждению частновладельческих и казённых земель", и "буржуазно-
9
государственной точки зрения", предполагавшей сохранение принципа частной собственности на землю, выплаты "справедливого вознаграждения" за отобранные земли и сохранение очагов сельскохозяйственной культуры. Напротив, эсеры, придя к власти, "убедились в фактической невозможности своих программных требований", и возвратились к политике своих предшественников (кадетов), отложив решение основного вопроса о судьбе земель нетрудового пользования и правилах распределения земельного фонда до Учредительного собрания9.
Аграрная политика собственно антибольшевистских правительств получила отражение в ряде историко-мемуарных работ, изданных вскоре после гражданской войны. Среди них необходимо отметить книгу видного меньшевика и члена Самарского правительства И.М. Майского "Демократическая контрреволюция". Выводы автора характерны для той части социалистов, которые перешли на сторону советской власти, и должны были отразить это в оценках своей прошлой политической деятельности. Так, касаясь отношений Комуча и крестьянства, Майский отмечал "равнодушие" деревни к лозунгам Самарского комитета, непоследовательность и половинчатый характер всей социально-экономической политики социалистов10.
Осмысление опыта гражданской войны продолжалось и в эмиграции. Среди изданных в 1920 - 1930-е гг. работ преобладали мемуары и публицистика. Можно выделить воспоминания члена омского правительства Г.К. Гинса, отмечавшего отсутствие у колчаковского совета министров однообразного взгляда на земельный вопрос, и подвергшего критике за нерешительность компромиссный вариант его решения, предполагавший передачу помещичьих земель государству11. Автором одного из немногочисленных специальных исследований колчаковского режима стал историк СП. Мельгунов. Не будучи непосредственным участником событий на востоке России в 1918 - 1919 гг., он опирался на значительную документальную базу, воспоминания и свидетельства очевидцев, что позволило
ю
ему дать взвешенные и аргументированные оценки политики колчаковского правительства. Касаясь земельного вопроса и сравнивая аграрные программы колчаковского и других антибольшевистских режимов, он отметил, что
( декларация Омского правительства была демократичнее того, что предлагала
партия кадетов на юге12.
Исходным положением для большинства советских авторов, касавшихся аграрной политики антибольшевиков, стало мнение о том, что "вопрос о земле был практически и исчерпывающим образом разрешён Октябрьской революцией. Белые правительства либо могли признать его как свершившийся факт, либо попытаться в этом отношении, как и во всех прочих, повернуть
tt колесо истории обратно"13. Как отмечал военный историк Н.Е. Какурин,
широко использовавший в своей работе документы и мемуары деятелей антибольшевистского лагеря, белые правительства попытались первоначально пойти по "среднему пути". Так, говоря о Комуче, он почти дословно повторил характеристику, данную политике комитета И. Майским: "комитет" формально признавал национализацию земли, но практически он не доводил до конца своих начинаний, не конфискуя поместий, которые ещё находились в руках прежних владельцев, и расплачиваясь полностью за приобретаемый помещичий хлеб. В проводимой "комитетом" мобилизации крестьянство увидело покушение на свою свободу. Декларацию по земельному вопросу колчаковского правительства он охарактеризовал, со ссылкой на мемуары Г.К. Гинса, как "топтание на месте": будучи "безразличной" сибирскому крестьянству, она "не давала ничего конкретного и определённого" крестьянству приволжских губерний14. Вместе с тем, по словам Какурина, в своей практической деятельности белые правительства "очень скоро сбивались на путь ничем не прикрытой реставрации". Важной стороной политики колчаковского режима стали также произвол и репрессии, на которые крестьянство ответило восстаниями.15
СМ. Дубровский среди причин, препятствовавших победе контрреволюции в деревне, называл произошедшее в результате революции
и
"распыление" земель. Вместе с тем "расплавленное" состояние земли в России с неустановившейся среди массы крестьянства земельной собственностью создавало возможности (если допустить победу контрреволюции) для частичной реставрации прежнего аграрного строя, и в последующем -концентрации земель в руках сельской буржуазии. По его мнению, кулачество было единственной силой в деревне, которая могла оказать поддержку помещикам и генералам, но это сразу же отбрасывало от него среднее крестьянство16. Характеризуя реформаторский потенциал небольшевистского лагеря, он отмечал, что союз с буржуазией приводил мелкобуржуазные партии к фактическому предательству интересов крестьян. Вместе с тем политические и экономические причины "толкали" буржуазию на проведение хотя бы половинчатой аграрной реформы, одним из ключевых пунктов которой должен был стать вопрос о выкупе передававшихся крестьянству земель. Непопулярность и невозможность проведения такой реформы в условиях крестьянской революции заставляла буржуазные верхи выжидать, отложив реформирование земельных отношений17.
Основное внимание уральских авторов, изучавших гражданскую войну, привлекали преимущественно моменты, связанные с вооружённым противоборством 1917 - 1919 гг. и советским строительством в регионе. Основу категориального аппарата и методологии историков составили партийные (прежде всего - ленинские) оценки периода гражданской войны, а основными критериями научности стали партийность и классовый подход. Сюжеты, связанные с внутренней политикой небольшевиков, рассматривались через призму других вопросов и прежде всего — вопроса о колебаниях крестьянства в 1918 - 1919 гг. Вместе с тем в работах И. Подшивалова, А. Кийкова, А. Таняева, С. Петрова и ряда других авторов была предпринята попытка дать характеристику процессов, происходивших в южноуральской деревне в условиях революции и гражданской войны18. Так, И. Подшивалов охарактеризовал особенности аграрного развития края перед революцией, отметив преобладание крестьянского землевладения и мелкого трудового
12
крестьянского хозяйства, а также постепенный процесс втягивания южноуральской деревни в революцию, через целый ряд "колебаний и недовольств". Основными факторами, способствовавшими перевесу "кулацких настроений" весной 1918 г., по его мнению, являлись социализация "земли, хлеба и торговли". "Уроки учредиловщины" и "испытания белогвардейщины" Подшивалов считал основной (наряду с изменением советского курса в деревне) причиной перехода крестьянства на сторону советской власти. Более развёрнутые оценки политики уральской контрреволюции прозвучали в исследованиях А. Таняева (коснувшегося аграрной программы Временного Областного Правительства Урала) и С. Петрова, сравнившего казачье и крестьянское землевладение, и сделавшего вывод о преобладании "кулацко-зажиточных групп" в первом как социально-экономической основы "русской Вандеи". Дав содержательную характеристику политики верхов оренбургского казачества в 1917 - начале 1918 г., в т.ч. разработанной 1 Войсковым Кругом программы реформ в земельном вопросе (возвращение войску офицерских участков и др.), автор оценил её как направленную на сохранение обособленности и привилегий казачества, противопоставление интересов казачества и крестьянства. В том же духе им оценивается и программа башкирского национального движения19.
Дальнейшее изучение истории революции и гражданской войны сопровождалось более глубокой разработкой аграрной проблематики в работах 1940 - 1950-х гг. (Г.И. Гужвенко, Ф.А. Александров, P.M. Раимов) и 1960 -середины 1980-х гг. (А. Аминев, Я.Л. Ниренбург, О.А. Васьковский, В.М. Жуков, П.И. Рощевский, Л.А. Сашенков, А.Ф. Саяхов, В.В. Третьяков), в которых была дана развёрнутая социально-экономическая ("классовая") характеристика многонациональной южноуральской деревни в начале 20 в., охарактеризованы изменения, произошедшие в структуре и положении крестьянства в годы Первой мировой войны, под влиянием революции и советских аграрных преобразований20. Исследователями (Д.Н. Шнейдером, Я.Л. Ниренбургом) было сформулировано мнение о незавершённости аграрных
13
преобразований на Урале к началу гражданской войны21. В оценке политики, проводимой противниками большевиков в деревне, преобладающим стало мнение о её "антикрестьянской" направленности и репрессивных методах осуществления, чему соответствовал и подбор фактического материала, привлекаемого для освещения аграрных мероприятий белогвардейцев: возвращение имений, порки, аресты и расстрелы крестьян. Вместе с тем в работах I960 - 1980-х гг. (особенно связанных с изучением истории "непролетарских" партий) было отмечено стремление умеренных социалистов сохранить ряд завоеваний революции, в т.ч. и в аграрной сфере22. В этом отношении Урал противопоставлялся Сибири, где правительство "сразу же пошло на реставрацию буржуазно-помещичьего строя" .
Аграрные программы партий социалистического лагеря (в рамках 1917 г.) были рассмотрены в монографии В.Н. Гинёва, деятельность партии эсеров на Урале в 1917 - 1918 гг. - монографии И.С. Капцуговича24. Одной из лучших работ, специально посвященных возникновению и политике правительств "демократической контрреволюции", стало исследование В.В. Гармизы. Характеризуя деятельность "эсеровских правительств", он оценил как "известное упрощение" утверждения многих авторов об отмене социалистами всех декретов советской власти25. Автор отметил региональные различия в аграрной политике антибольшевистских режимов, а также охарактеризовал систему управления на занятых ими территориях. Аграрную политику Комуча и башкирских националистов на Южном Урале в 1918 - 1919 гг. рассмотрел Д.М. Шнейдер, сделавший вывод о провале белогвардейско-эсеровского правительства26.
Характеризуя аграрную политику Колчака, исследователи обычно выделяли такие акции белогвардейских властей, как денационализация земли, усиление налогового гнёта, насильственная мобилизация в белую армию27. При этом ряд историков (З.А. Аминев, Н.К. Лисовский, П.С. Лучевников) считали, что Колчак сразу же перешёл к политике террора против "мелкобуржуазных масс"28. Другие (Л.М. Спирин, И.Ф. Плотников, О.А. Васьковский) отмечали
14
лавирование и "элементы социальной демагогии" в политике колчаковского режима, к числу которых относили и опубликованную в апреле 1919 г. декларацию о земле29. При этом исследователи отмечали (в согласии с ленинскими оценками) факт поддержки Колчака уральским крестьянством в первой половине 1919 г., что косвенно говорило не только об иллюзиях и ожиданиях "мелкого собственника", связанных с установлением твёрдой власти, но и о привлекательности "лозунгов" диктатуры для зажиточного крестьянства, заинтересованного в свободе торговли и имущественных гарантиях30. Мнение о том, что Колчак в аграрном вопросе был "левее Комуча", высказал Г.Х. Эйхе, являвшийся не только историком, но и непосредственным участником боевых действий против колчаковцев на Урале и в Сибири в 1918 -1919 гг.31 В целом лее, говоря о "гибкости" и "осторожности" белогвардейских правительств и местных властей, уральские историки подчёркивали "эпизодический" и "отдельный" характер таких шагов, который сменился на "втором этапе" правления "военщины" массовой экспроприацией имущества (поборами и реквизициями) и безудержным террором против крестьян32. По мнению историков, неудачи колчаковцев на Восточном фронте привели их к осознанию гибельности борьбы и определили тотальный характер репрессий33.
Характеристика политики Колчака как бонапартистской получила развёрнутое обоснование в работе Г.З. Иоффе. Автор проанализировал аграрное законодательство Колчака, и попытался определить направление эволюции аграрной политики режима. Отметив, что принятое летом 1918 г. правительством Вологодского постановление о возвращении имений их владельцам в целом отражало особенности земельных отношений в Сибири, где не было помещичьего землевладения, Иоффе связал пересмотр аграрной политики весной 1919 г. со всероссийским характером власти "Верховного правителя", а также с военными успехами колчаковцев. При этом официальная линия на поддержание статус-кво в отношениях с крестьянством, с тем, чтобы отложить разрешение земельного вопроса (на основе концепции столыпинской реформы, предполагавшей укрепление института мелкой крестьянской
15
собственности) до окончания гражданской войны, вступала в противоречие с реальной политикой, проводимой колчаковцами в деревне34.
Важной частью региональной историографии революции и гражданской войны на Южном Урале стали работы по истории казачества. В исследованиях Н.К. Лисовского, А.Л. Селивановской, Е.И. Дударь, И.А. Булатовой, Г.В. Пожидаевой, Л.И. Футорянского, М.Д. Машина рассматривались экономическое положение различных групп казачества, давалась характеристика процессов расслоения казачьей общины на основе данных переписей 1916 и 1917 гг.35 Оренбургскому историку Л.И. Футорянскому, проанализировавшему большой материал по различным казачьим войскам ц России, сравнившему земельное устройство и землепользование казачества,
удалось, в частности, показать, как, в условиях фактической "муниципализации" земель казачества, структура распределения станичных угодий была ориентирована на экономически мощные хозяйства36. Наиболее серьёзным исследованием по истории Оренбургского казачьего войска стала книга М.Д.Машина (1976). Автор привлёк широкий круг источников и литературы (в том числе дореволюционную историографию). Отличительной чертой работы является анализ большого числа законодательных документов, относящихся к различным сторонам жизни Войска. В соответствующих разделах рассматривается история и особенности землеустройства казачьего населения, положение и использование различных категорий войсковых земель; движение в сторону освобождения от общинного уклада - увеличение сроков переделов, переход, в рамках общины, к заимочной и хуторской формам землепользования, закрепление в собственность казаков и иногородних разводимых ими рощ и садов, передача участков офицерам и церкви (по терминологии автора, "разбазаривание общинных земель"). Автор выделил также серьёзное различие в положении крестьянской и казачьей общины: если первое (сельское общество) являлось собственником своего надела, хотя и было несколько ограничено в своих правах, то собственником всей казачьей земли выступало Войско, являвшееся одновременно, по определению Сената,
16
"государственным учреждением", станицам было передано лишь право владения и пользования землёю, под тесной опекой войскового начальства, что обусловило бюрократическую регламентацию всех сторон хозяйственной жизни поселковых и станичных обществ37.
Противоречивые оценки получили шаги по реформированию войсковой системы после Февраля 1917 г. М.Д. Машин, стремившийся показать революционный потенциал казачества, отметил демократизацию войскового самоуправления, выразившуюся в созыве войсковых кругов и съездов, выборах станичных и поселковых органов. "Все войсковые круги приветствовали Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов... на них были приняты решения, направленные на дальнейшую демократизацию войсковой системы. Круги высказались за созыв окружных съездов на основе всеобщего, равного и тайного избирательного голосования, за выборность должностных лиц и т.д."38 Несколько иначе расставил акценты Л.И. Футорянский, по словам которого "в казачьих областях прошли войсковые круги, выступившие за сохранение земель и привилегий казачества, за установление автономии казачьих областей. Круги избрали войсковые правительства во главе с атаманами, которые пытались превратить казачьи области в оплот контрреволюции, используя для этого сословные традиции и военную организацию, "средневековые черты" жизни, хозяйства и быта"39. Корни федерализма, насаждавшегося "атамано-кулацкими верхами", советские исследователи видели в специфических чертах служилого казачьего землевладения, которое Ленин характеризовал как муниципализацию, на почве которой "развиваются чисто феодальные отношения" и которая означает "сословную и областную замкнутость"40. Как отмечал один из исследователей российского казачества, профессор А.И. Козлов, "середняцкое казачество, стремясь покончить с тяготами, сопряжёнными с принадлежностью к военному сословию, было вовсе не прочь сохранить привилегии, в первую очередь на земельный пай... основная масса казачества... опасалась крестьянских требований об уравнительном переделе земель..."41
17 |
