Введение
Последние полтора — два десятилетия в истории отечественной фольклористики отмечены «всплеском» интереса исследователей к скоморохам и скоморошеству. Заявлено даже о возникновении новой отрасли знания — «скомороховедения» (во вступлении к сборнику Скоморохи); проводятся конференции, посвященные их изучению, выпускаются сборники статей и материалов о них (например, сборники Скоморохи, Скоморошина), переиздаются классические работы по этой тематике (Фаминцын — переиздание книги 1889 г.), появился библиографический указатель работ о скоморохах {Кошелев 19946). Также большое внимание исследователи уделяют народной игровой и праздничной культуре, игре как культурному, психологическому, социальному феномену (в первую очередь следует назвать глубокие диссертации Л. М. Ивлевой и И. А. Морозова — см. книги, созданные на их основе: Ивлева 1998; Морозов 1998; из последних новинок можно указать книгу — Грунтовский). Одним из ведущих исследователей скоморошьего наследия в фольклоре по праву следует признать петербургского фольклориста 3. И. Власову, выпустившую начиная с 1982 г. ряд статей, посвященных частным и общим вопросам изучения творчества скоморохов. Итогом переработки и объединения этих статей стала книга «Скоморохи и фольклор» — первый крупный современный труд о творчестве скоморохов (Власова).
Составитель библиографического указателя работ о скоморохах В. В. Кошелев выделил следующие аспекты изучения скоморошества: а) происхождение скоморошества; б) история скоморошества; в) социальный статус скоморошества; г) скоморох как историческая личность; д) творчество скоморохов; е) место скоморошества в истории русской культуры; ж) историография скоморошества; з) иконография скоморошества (Кошелев 1994а, с. 21 — 23). Нетрудно заметить, что почти все эти направления носят историко-культурный или истори-
ческий характер, и только пункт «д» (творчество скоморохов) имеет прямое отношение к фольклористике, т. к. многими исследователями возводится к скоморошьему творчеству определенный пласт произведений русского фольклора — скоморошины.
За полтораста лет со дня выхода первой работы о скоморохах (Беляев) практически все из вышеперечисленных направлений изучения скоморохов были более или менее освоены, а по некоторым даже были высказаны противоположные мнения — в том числе и по вопросу творчества скоморохов. Но именно в силу того, что исследователи, писавшие о скоморохах, видели в произведениях фольклора прежде всего материал для изучения скоморошества как явления древнерусской культуры, скоморошины как художественные произведения изучены очень мало — и, фигурально выражаясь, походя.
В основном исследовалось скоморошество как явление древнерусской культуры, причем данные фольклорных текстов привлекались как вспомогательный материал — иногда без убедительного доказательства принадлежности этих текстов к творческому наследию или, по крайней мере, авторизованному репертуару скоморохов (факт существования такого наследия, отличного от общенародного фольклора, еще сам по себе требует доказательства).
История скоморохов на Руси весьма сложна, мнения ученых об их социальном статусе, роли в древнерусском обществе, происхождении расходятся. Как бы то ни было, она должна быть предметом отдельного исследования, выходящего за рамки строго филологические. Тем не менее необходимо дать краткий обзор работ ученых, посвященных ей, т. к. без уяснения сути и роли скоморохов в Древней Руси нельзя подойти и к вопросу об авторском творчестве скоморохов и об их вкладе в русский фольклор.
С появлением первой печатной работы о скоморохах (Беляев) в науке начался долговременный спор между учеными, которые, подобно ее автору, видели в скоморохах видоизменившихся языческих жрецов, сакральные функции которых постепенно всё более отходи-
ли на второй план и наконец совсем уступили место делу развлечения слушателей, и учеными, считавшими древнерусское скоморошество занесенным с Запада (от шпильманов и миннезингеров) или из Византии (от мимов). Для И.Д.Беляева вопрос о происхождении скоморохов был основным; словно предвидя точку зрения на них как на «захожих людей» [Веселовский, с. 183; вслед за Веселовским — Миллер 1, с. 54), которая возобладает в науке через несколько десят-ков лет, он пишет: «Веря в самостоятельное развитие процессов жизни у каждого народа, мы думаем, что нам нет нужды исследования о скоморохах начинать исследованием о мимах и гоэтах, хотя аналогически они и могут объяснить многое в наших скоморохах» [Беляев, с. 69).
Александр Веселовский считал скоморохов «бродячими потешниками» и наследниками «греко-римских мимов», основными распространителями древнего театра и различных игровых действ (очевидно, именно с этими жанрами он прежде всего и связывал их творчество). Для него они были пережитком античного язычества, который, будучи занесен на Русь, вместе с собственными народными обрядами стал основой сопротивления утверждавшемуся христиан-ству: «Народный обычай и захожие глумцы — вот что противопос-
t
тавлялось у нас христианству как силы, совокупившиеся на противодействие ему» {Веселовский, с. 203). Веселовского поддержал А. И. Кирпичников, приведший в качестве одного из доводов иностранного происхождения скоморошества различные нерусские этимологии самого слова «скоморох»,, а затем заключивший, что «какова бы ни была этимология слова "скоморох", <...> люди, называвшиеся этим именем, являются на Руси как продукт влияния на нее чуждой
i
цивилизации и первоначально цивилизации византийской <...>. Немного позднее к нам проникают шпильманы западные» [Кирпичников, с. 3). I
Сходно — в русле бывшей в то время очень популярною теории заимствования — и мнение А. С. Фаминцына: «Скоморошество — яв-
ление, общее всем европейским народам в средние века; скоморохи — преемники греко-римских скиников или мимов, народных потешников, подвизавшихся частью на сцене или просцениуме театра, частью на пирах и попойках, на улицах, площадях и в питейных домах. Откуда бы ни пришло в Россию искусство скоморохов, с юга ли (из Византии) или с Запада, — но уже в XI веке оно оказывается привитым и укоренившимся в обиходе народной жизни русской» (Фамин-цын, с. 4).
Однако в то же время все чаще стали появляться высказывания в пользу самобытного происхождения русских скоморохов. Споря с Веселовским, П. О. Морозов писал: «Мы позволим себе не согласиться с мнением почтенного исследователя, будто скоморохи на Руси — захожие люди <...>. Бесспорно, что к нам издавна заходили бродячие немецкие шпильманы, <...> заходили, по всей вероятности, и византийские скоморохи, но это вовсе еще не исключает возможности существования своих доморощенных потешников» (Морозов 1888, с. 18). Позднее — с преодолением теории заимствования — мнение о «доморощенном» происхождении русских скоморохов возобладало в науке. В работах исследователей получила развитие гипотеза Беляева о связях скоморохов с древними языческими жрецами. «При культе языческом несомненно был и свой ритуал, своя обрядность, в которой, как и вообще в язычестве, песни" и пляски составляли главную его и существенную часть; но, вероятно, были также и лица, выделявшиеся особенной ловкостью и уменьем в выполнении этой части, а также знанием и истолкованием всех ритуальных подробностей. При отсутствии жрецов, специально наблюдающих требования культа и соблюдение обрядов, существование таких лиц, получавших особое значение, вполне естественно. И очень может быть, что из них-то и выродились наши скоморохи», — писал в 1897 г. А. П. Пономарев (Пономарев, с. 297 — 298). Примерно так же об их происхождении думал и И. Барщевский: «Что касается скомороха, то он есть синоним "знахаря", "волхва", "кудесника", "колдуна"
и т. д. Это были представители древненародных языческих культов: они вносили в среду народную не только развлечения, веселье и смех, но как знатоки древненародных культов, оставшихся еще с языческих времен, их обрядовой стороны, их песен под музыку и их символических игр имели значение народных наставников» (Барщев-ский, с. 3 — 4). Схожее мнение (со ссылкой на Пономарева) высказано и Н. М. Гальковским (Галъковский, т. 1, с. 317).
После 1917 г. гипотезу о языческих корнях скоморошества развивал и углублял А. А. Морозов, более тридцати лет занимавшийся исследованиями этого вопроса (Морозов 1946, Морозов 1976). Подобно Беляеву, Пономареву, Барщевскому и Гальковскому, он полагал, что «русские скоморохи по своему происхождению были как бы видоизменившиеся волхвы» [Морозов 1946, с. 213); помимо скоморохов, волхвы, по его мнению, «вырождались» также и в знахарей и шептунов. Основной областью первоначальной деятельности скоморохов были обряды, связанные с ритуальным смехом, имевшим силу способствовать плодородию земли, плодовитости животных и человека и предохранять от несчастий. Отношение скоморошества с христианством Морозов толковал не так прямолинейно, как его предшественники: «Взращенный языческой культурой древнерусский скоморох не был бескомпромиссно отвергнут христианизированной феодальной верхушкой, еще не пропитанной аскетическими идеалами и не утратившей потребности в увеселениях. Да и суеверные представления, вера в колдовство и притягательная сила календарной обрядности еще долго не теряли своего значения для феодальных кругов. Можно предположить появление в этой среде новых слоев певцов, музыкантов, бахарей, непосредственно не связанных со скоморохами. <...> Скоморохи отступали на периферию русской культуры не вследствие административных преследований или церковного осуждения, а потому, что их творчество выражалось в отживающих формах. Их реликтовое искусство все меньше отвечало новым потребностям, историческому ходу развития русской культуры, в том числе и народной.
<...> Историческое значение скоморохов надо искать в той части национального художественного наследия, которая восходит к мифу и сказке, народно-поэтическому мировоззрению, сохраняющему эстетическую ценность в слове и напеве, запечатлевших живое восприятие мира далеких веков» (Морозов 1976, с. 66 — 67).
В современной науке гипотеза об архаическом характере русского скоморошества возобладала1. В целом в русле ее выдержана работа А. А. Белкина [Белкин, глава «О происхождении скоморохов»), а «венцом» ее стал ряд статей и обобщившая их книга ведущего современного исследователя скоморохов 3. И. Власовой (Власова).
Словно в тени полемики о происхождении скоморошества долгое время пребывал вопрос о репертуаре скоморохов и их творческом вкладе в русский фольклор. В работе Беляева мнение автора по этому поводу прямо не высказано, однако можно вынести общее впечатление, что он считал некоторую часть фольклорных произведений сочиненною скоморохами; скоморошьи произведения, считает он, отличают «находчивое удальство, веселье и ловкость, хотя и не всегда хорошо направленные» (Беляев, с. 81). В более позднее время в связи с идущим от работ конца XIX века (в первую очередь — Вс. Миллера) признанием исключительной роли профессиональных исполнителей и носителей отдельных фольклорных жанров в сложении фольклорного репертуара, который получал потом вторичное распространение в
1 Правда, некоторое время — В ЗО-е — 50-е гг. XX века — по идеологическим причинам преобладала трактовка скоморохов как одних из основных выразителей классовой борьбы в искусстве Древней Руси. Так, Л. С. Шепта-ев писал в 1949 г.: «Русский скоморох не был только потешником и развлекателем, он был идеологом народа в эпоху напряженных крестьянских войн; скоморох был другом, носителем и исполнителем особого искусства, искусства непримиримого, активного, борющегося за народную правду, его эстетику и мировоззрение. Скоморох был в то время не только носителем, но и организатором общественного мнения, выразителем классового гнева сильнейшими средствами искусства» (Шептаев, с. 68). С обстоятельным критическим разбором подобных воззрений на скоморохов выступил А. А. Морозов (Морозов. 1976\.
широких народных массах, значительная часть текстов без достаточных доказательств возводилась в т. ч. и к творчеству скоморохов. Скоморошью традицию рассматривали как отдельную, внешнюю по отношению к общенародной, возводя к ней тексты различных жанров — былин, разбойничьих песен, обрядовой и необрядовой лирики. В некоторых исследованиях, касающихся скоморошин или «скоморошьих песен», вопрос о причинах, позволяющих автору признать их таковыми, иногда серьезно и не рассматривается; это, однако, делает подобные работы весьма уязвимыми — появляются высказывания, что скоморошины есть лишь механический конгломерат текстов, объединенных исследователями на весьма сомнительных основаниях.
При том, что основной «центр тяжести» исследований скоморошин приходится на воссоздание с помощью их данных фигуры древнерусского скомороха как культурно-исторического феномена, их жанровая природа и художественная специфика, как и формы бытования, до сих пор не выяснены наукой. Сам вопрос о вкладе скоморохов в русский фольклор зачастую решается разными исследователями прямо противоположно. В настоящем исследовании автор предпринимает попытку подойти к определению общности скоморошин не через историко-культурное разыскание об их предполагаемых создателях как особом социальном типе и специфической группе носителей и интерпретаторов фольклорной традиции, а через характерные черты их поэтики и стиля, чем и обосновывается актуальность и научная новизна работы.
В работе автор руководствуется классическими трудами исследователей смехового мира Древней Руси, русского фольклора, средневековья — Д. С. Лихачева, В. Я. Проппа, М. М. Бахтина. Основной метод — метод сопоставительного анализа вариантов. Также используется сравнительно-исторический метод для выяснения связей литературы и фольклора. Корпус опубликованных текстов скоморошин невелик по сравнению с количеством текстов других жанров. Нами
привлекаются все возможные печатные источники скоморошин (сборники Кирши Данилова, Шейна и пр.) и архивные материалы кафедры фольклора МГУ, а также опубликованные тексты произведений древнерусской литературы, используемые для сравнения.
* * *
Обращаясь непосредственно к проблемам определения жанровой природы скоморошин, следует отметить, что уже с самого начала их изучения наметились две основные тенденции в очерчивании круга произведений, относимых к скоморошинам: 1) как произведений, сочиненных скоморохами и некогда входивших в их авторский репертуар (А. М. Лобода, М. Н. Сперанский и др.); 2) как произведений, выделяющихся характерными формально-содержательными и функциональными особенностями (А.Д.Григорьев, В. Я. Пропп и Б. Н. Путилов и др.). Необходимо уточнить, что представители как того, так и другого подхода связывают скоморошины со скоморохами; однако если в первом случае выделение скоморошин происходит зачастую на основании внешних и иногда сомнительных критериев (напр., упоминание скоморохов и их музыкальных инструментов в песне), то во втором произведение включается в круг скоморошин на основании особенностей поэтики, стиля, формы исполнения произведения.
Прежде чем сделать выбор между этими подходами, надо понять свое отношение к проблеме скоморошьего творчества: если признавать приоритет профессионального творчества скоморохов, культивировавшегося в их замкнутых коллективах, тогда можно определять скоморошины как песни, созданные скоморохами. Если же считать, что творчество скоморохов находилось целиком внутри общенародной фольклорной традиции, отличаясь лишь расстановкой акцентов — преимущественным освоением отдельных жанров, тогда само скоморошье авторство как особое явление становится весьма проблематичным и следует отказаться от выделения скоморошин на основе их принадлежности к творческому наследию скоморохов и
10
изучать имеющиеся тексты как художественные произведения, пытаясь распределить их между жанрами и видами по их художественным свойствам, а не по тому, кто бы мог их создать.
Необходимо заметить, что вопрос о роли и месте профессионального и полупрофессионального творчества в фольклорном наследии (знахарей, сказителей, сказочников, плакальщиц, скоморохов и т. д.) до сих пор не решен.
Если рассматривать современное состояние русского фольклора, то скоморошины принадлежат к его реликтовым жанрам. Не случайно большинство текстов значительной части сюжетов скоморо-шин находится в источниках XVIII — XIX вв. (сборник Кирши Данилова, рукописные песенники XVIII и XIX вв., сборники Киреевского, Рыбникова, Шейна и т. д.). К настоящему времени из круга текстов, относящихся к скоморошинам, встречаются чаще всего небылицы, функционирующие как плясовые песни или перешедшие в детский фольклор и используемые как прибаутки. В связи с этим необходимо признать, что, очевидно, рассмотрение скомороший как целостного образования, могущего претендовать на статус жанра, неактуально для современного состояния русского фольклора. В исторической ретроспективе, однако, вырисовывается иная картина. Так, например, в сборнике Кирши Данилова скоморошины занимают заметное место и по своему тематическому и стилистическому своеобразию легко отличимы от прочих текстов (более того, в этом сборнике зачастую в «серьезных» текстах заметно влияние стиля скомороший, вследствие чего ученые неоднократно писали о его скоморошьем характере, а, возможно, и происхождении).
Тем более обоснованно должно быть выделение скомороший в составе фольклора допетровской Руси. Несмотря на отсутствие сколько-нибудь значительных собраний фольклорных текстов того периода, обращение к древнерусской литературе сразу выявляет наличие в ней произведений, типологически, стилистически, а иногда и сюжетно близких к скоморошинам. Это, прежде всего, различные
11
пародийные произведения (пародии на официальные документы — «Калязинская челобитная», другие челобитные, «Духовная Елистрата Шибаева»», «Повесть о Ерше Ершовиче»; на церковные тексты — «Служба кабаку», «Праздник кабацких ярыжек», «Стих о жизни патриарших певчих», «Сказание о попе Савве»; другие пародии — «Лечебник на иноземцев», «Азбука о голом и небогатом человеке», «Послание дворянина к дворянину», «Роспись о приданом» и пр.). Произведения, типологически и стилистически сходные с указанными, записывались до недавнего времени (не говоря уже о «Ерше Ершовиче», сохранившемся до нового времени в живом бытовании). Сюжетную и стилистическую близость к скоморошинам обнаруживают и произведения древнерусской литературы, не являющиеся собственно пародиями («Повесть о Фоме и Ереме», «Сказание о роскошном житии и веселии», «Повесть о куре и лисице» и пр.). Вопрос об отношении сюжетно совпадающих со скоморошинами литературных текстов и фольклорной традиции заслуживает особого исследования. В то время как одни исследователи (как правило, фольклористы) обнаруживаемые в старых сборниках тексты склонны зачастую считать чуть ли не записью с голоса, другие (обычно литературоведы-«древники»), напротив, видят в них авторские литературные переработки фольклорных источников2. В подобных случаях прежде всего важно не
2 Например, когда была обнаружена и издана «Повесть о Горе-Злочастии», Ф. И. Буслаев отнес ее к памятникам народной поэзии: по его мнению, подобные «произведения возникают как бы сами собою, не по соображениям и крайнему разумению одного какого-нибудь сочинителя, а по внутренней потребности целого поколения, как бы бессознательно зарождаются в недрах целого народа. <...> Конечно, в сочинении их участвовали отдельные певцы, но когда и как — мы не знаем. Всякая личная особенность сглажена с этих стихотворений, прошедших через уста поколений, как сглаживается от долгого обращения в руках чекан с монеты и остается только внутренняя ценность металла. Впрочем, надобно и то сказать, что личность певца в ту эпоху народного творчества так нераздельна была от массы, так с нею срасталась, что едва ли выказывалась определительно и в том первом, так сказать, экземпляре песни, который в минуту творчества впервые вылился из
12
только установить наличие авторской переработки фольклорного текста, но выяснить степень ее традиционности; если авторская импровизация не выходит за границы традиционного устного канона, то такое произведение не следует считать принадлежащим литературе, одного факта письменной фиксации произведения для этого недостаточно.
Сюжетно-тематическое и стилистическое сходство скомороший и сатирико-юмористических произведений древнерусской литературы диктует необходимость широкого привлечения ее материала для сравнительного исследования.
Мы располагаем значительным количеством текстов для исследования — около 300. Имеющиеся у нас скоморошины обнаруживают большую неоднородность по своему содержанию и строению, так что первым шагом к их изучению должна стать сюжетно-композици-онная систематизация.
В понятии «композиция» следует выделить две основные составляющие: во-первых, это организация содержательных звеньев
уст его» (Буслаев, с. 211). В то же время издавший «Повесть» Н. И. Костомаров, хотя и восхищался ее «величавым тоном, грустно-поэтическим чувством, живостью образов, последовательностью и стройностью рассказа, прекрасным народным языком и неподдельными красотами оборотов юной, народной, неиссушенной школою речи» (замечу, что последние слова этого утверждения применительно к произведению, создатель которого выказывает большую опытность «в науке книжной», сомнительны), всё же считал, что «философский тон и стройное изложение показывают в ней не чисто народное, а сочиненное произведение» (из замечаний к издаваемой «Повести» — «Современник», 1856, март, т. LVI, отд. 1, стр. 49 — 51, цит. по Лихачев 1984а, с. 90; там же Д. С. Лихачев признает мнение Костомарова более убедительным). Для полноты добавлю, что М. О. Скрипиль также считал «Повесть о Горе-Злочастии» авторским произведением: «Сложная и стройная композиция повести обнаруживает характерные особенности именно книжной композиции. Стремление единой мыслью объединить библейскую легенду о грехопадении, всемирную историю человечества и одно из характернейших явлений русской жизни определенной эпохи могло оказаться под силу только талантливому писателю» (Русская повесть, с. 411).
13
произведения (мотивов, функций, эпизодов) — композиция сюжета; во-вторых, это композиция текста, т. е. то или иное оформление его как типа высказывания (повествование, описание, прямая речь, монолог, диалог и пр.), как сопряжения различных традиционных формул («общих» мест и переходов между ними, стилистических приемов). Первая составляющая есть композиция произведения на уровне его содержания, вторая — на уровне его текстового выражения, т. е. формы3. Признание единства содержания и формы не должно приводить к нивелировке различий этих двух сторон композиции в силу известного «асимметричного дуализма» формы и содержания: содержательная сторона произведения куда более многопланова и сложно организована, чем формальная.
В русском фольклоре есть произведения юмористического или сатирического свойства, которые исследователи не находят удобным ни причислить к шуточным песням, несмотря на веселое содержание; ни назвать частыми песнями, каковыми большинство из них является с музыкальной стороны; ни включить часть из этих песен в плясовые, несмотря на то что под отдельные из них плясали; ни отнести к детским потешкам или прибауткам те из них, которые поются для потехи детям; ни отождествить с былинами те, которые обнаруживают былинный стиль, — а предпочитают объединять столь различные по складу и предназначению произведения под общим названием «скоморошины». Взгляды исследователей на то, можно ли считать скоморошину единым жанром или нет, расходятся; различается и круг песен, относимых разными учеными к скоморошинам, —
3 Граница содержания и формы будет зависеть от общего направления исследования. Например, при сравнительно-типологическом исследовании она сдвигается за счет того, что в содержании при таком подходе остается лишь наиболее общий комплекс мотивов того или иного международного сюжета, а вся сюжетная конкретика в ее исторической и национальной специфичности будет трактована как форма реализации этого комплекса мотивов.
14
но тем не менее наименование «скоморошина», заимствованное у самих исполнителей этих песен4, несмотря на неопределенность его значения и места скомороший в классификации произведений устного народного творчества, широко распространено и признано в научных кругах.
Так как общее количество работ, посвященных специально скоморошинам, очень невелико, то их разновидности выделены лишь поверхностно. В качестве основных двух типов исследователи называют эпические скоморошины («былины-скоморошины», «скоморошьи баллады») и плясовые скоморошины. Однако далее беглое рассмотрение выявляет большее разнообразие типов.
Ранее всего исследователи обратили внимание на скоморошины эпического типа. После обнаружения во второй половине XIX столетия очагов былинной традиции на Русском Севере и появления сотен новых записей разнообразных эпических песен возрос интерес к ним со стороны ученых. В ходе исследований было выявлено жанровое многообразие русского песенного эпоса — в нем стали выделять былины (нескольких разновидностей), исторические песни, баллады, духовные стихи; подавляющее большинство записей русской эпической поэзии составляют произведения этих жанров. Однако на рубеже XIX и XX веков было обращено внимание на еще одну, сравнительно нечасто встречающуюся разновидность эпической песни.
А. Д. Григорьев, описывая собранные им в 1899 — 1901 гг. на Русском Севере фольклорные материалы, выделил в их составе «скоморошьи старины» (ученый также давал им название «старин-фабльо, т. е. шутовых старин» — Григорьев, т. 1, с. 21), которые определил так: «Есть целая группа старин, назначение которых рас-
4 Название «скоморошина» распространено на Русском Севере по отношению ко всевозможным шуточным произведениям от действительно былин-скоморошин до детских потешек. В частности М. Д. Кривополенова называла некоторые произведения из своего репертуара скоморошинами [Соколов, с. ПО).
15
смешить слушателей. Пение их должно было составлять преимущественный репертуар наших веселых людей, скоморохов. <...> Большая часть скоморошьих старин <...> отличается не только своим шутливым содержанием, но и складом и быстрым, веселым напевом; меньшая же часть их <...> при шутливом содержании по складу и напеву сходна со серьезными старинами, но эта противоположность между содержанием старины и ее внешностью вместе с тоном напева также приводит слушателей в веселое настроение» (Григорьев, т. 1, с. 24 — 25). А. Д. Григорьев составил список «скоморошьих старин», в который включил 12 сюжетов, отобранных им из собственных записей «на основании своих личных впечатлений»:
1) «Терентий муж;»;
2) «Ловля филина»;
3) «Кострюк»;
4) «Усища грабят богатого крестьянина»;
5) «Вдова и три дочери»;
6) пародия «Илья Муравец и Издолищо» (в контаминации с небылицей);
7) «Дурень-валень»;
8) «Проделки Васьки Шишка»;
9) «Старина о льдине и бое женщин»;
10) «Добрыня и Маринка» («в некоторых варьянтах»);
11) небылица;
12) «Вавило и скоморохи»5.
5 Старину «Вавило и скоморохи» (известную в единственной записи от М. Д. Кривополеновой) А. Д. Григорьев обособляет от остальных: «назначение ее [этой старины] не рассмешить слушателей, а внушить им уважение к скоморохам» (Григорьев, т. 1, с. 25). Список А.Д.Григорьева изучила Л. М. Ивлева, взявшая его (с добавлениями В. Я. Проппа и Б. Н. Путилова) за основу своего перечня сюжетов скомороший. По ее мнению, былину «Вавило и скоморохи», отнесенную А. Д. Григорьевым к скоморошинам с оговоркой о ее особливости, не следует вовсе включать в их состав: то, что в тексте повествуется о скоморохах, еще не значит, что это скоморошина. По
16
Несмотря на то что А. Д. Григорьев все перечисленные произведения отнес к «старинам», нельзя не признать, что даже если исключить заведомо не относящиеся к скоморошинам песни «Кострюк», «Вдова и три дочери», «Добрыня и Маринка», «Вавило и скоморохи», то и оставшиеся песни не одинаковы с точки зрения наличия сюжета: единое сюжетное действие отсутствует в небылицах, и они могут быть сближены с настоящими «старинами» лишь по схожести напева (помимо небылиц, эпический напев свойствен записанным А. Д. Григорьевым пародии на былину, «Старине о льдине» и «Проделкам Васьки Шишка» — Григорьев, т. 1, с. 25) — но сюжетные, эпические скоморошины из перечисленных выше («Терентий муж», «Ловля филина», «Усища» и, скорее всего, так и не записанный дважды встретившийся А. Д. Григорьеву «Дурень-валень»6) как раз поются напевом, несхожим с былинным.
той же причине следует исключить из списка лирическую песню «Вдова и три дочери». Далее, «Добрыня и Маринка» — новеллистическая былина с комическими эпизодами в некоторых вариантах — например, КД, с. 42 — 47. Наконец, и № 3 («Кострюк») Л. М. Ивлева едва ли находит возможным отнести к скоморошинам: несмотря на то, что песня варьирует от текста вполне серьезного до комического, нецелесообразно разбивать варианты между скоморошиной и исторической песней, т. к. основное содержание всех вариантов одно и то же и соответствует жанру исторической песни; Л. М. Ивлева считает «Кострюка» исторической песней с двумя основными версиями: серьезной и комической (Ивлева 1972, с. 117 — 118). Думается, появление в григорьевском списке скомороший «Кострюка» и «Добрыни и Маринки» объясняется тем, что варианты этих сюжетов часто действительно бывают отмечены печатью специфического «скоморошьего ясака» и насыщаются комическими эпизодами (как, напр., «Кострюк», спетый М. Д. Кривополеновой).
6 Впрочем, относительно «Дурня», бытовавшего на Пинеге, непросто понять, исполнялся ли он на былинный напев или иной: Григорьев указывает, что М. П. Пашкова из деревни Почезерье читала его скороговоркой (в то время как былины пела, и нотные расшифровки спетых ею текстов приложены к поморско-пинежскому тому «Архангельских былин и исторических песен»). Посетившая Пашкову через многие годы после Григорьева Н. И. Рождественская все-таки записала ее «Дурня»; однако она сообщает, что скази-
17 |
