Введение:
В постепенном «возвращении» А. Платонова существует определенная символическая закономерность, не позволяющая успокоиться ни литературоведам, ни читателям. Исследовательский труд платоноведов, как отечественных (Л. Шубин, В. Свительский, В. Скобелев, В. Васильев, С. Бочаров, Н. Корниенко, Н. Полтавцева, Н. Малыгина, М. Дмитровская, В. Чалмаев, С. Семенова, Т. Никонова, Г. Белая, Л. Фоменко, И. Савельзон, В. Эйдинова, Е. Яблоков, В. Вьюгин и др.), так и зарубежных (М. Любушкина, М. Геллер, Т. Лангерак, В. Кейс, Г. Гюнтер, Е. Толстая-Сегал, О. Меерсон и др.) не только открывает новые контексты понимания платоновского текста, но и дает возможность взглянуть на творчество писателя в целом, учитывая историческую обстановку, историю создания произведения, и сопоставить редакторские варианты текста, разрабатываемые автором.
Важными достижениями текстологической работы явились первые публикации романа «Счастливая Москва» (1991 г.) и динамической транскрипции фрагментов черновой редакции «Чевенгура». Эти публикации заставили по-новому увидеть лабораторию писателя, позволили определить его движение от «Чевенгура» к рассказам 1930-40 годов, внесли существенные коррективы и в литературно-исторический контекст изучения творчества Платонова, став связующим звеном в моделировании динамики развития писателя.
Контекстуальное изучение творчества Платонова - выявление литературных аллюзий, идеологических контекстов, связей с современными ему литературными движениями и группами, с реальным событием, с фольклором, Библией, произведениями русской и зарубежной классики, философскими учениями и естественнонаучными теориями - позволяет определить основные мотивы исторического, литературного процесса, влияющие на зарождение и развитие того или иного образа, характера, символа.
В области литературного контекста наиболее разработан ранний период творчества писателя: Платонов и Пролеткульт, Платонов и Богданов, Платонов и авангард, Платонов и русские формалисты, Платонов и РАПП и т.д. От раннего периода идет разделение мыслительных и художественных тенденций, которое Н.В. Корниенко определяет как «параллельность становления мысли о мире и постижения логики художественного творчества» [75.9], что является важным условием мифического мировоззрения писателя.
Для нашей работы важны достижения и текстологии, и контекстуальных изысканий.
Лирика А. Платонова в основном рассматривалась, как отдельный блок, этап творчества (работы В. Пронина, Л. Таганова, Л. Ивановой,
Л. Колосса, где авторы останавливались на сборнике «Голубая глубина»). Разрабатывались контекстуальные связи поэзии А. Платонова с поэтами «серебряного века», Пролеткульта (работы Л. Ивановой, М. Левченко, В. Пронина, Л. Таганова); с «Федоровским учением» (работы С. Семеновой, Н. Малыгиной, Н. Полтавцевой и др.)-Исследовались мифопоэтические корни лирики (статьи Н. Полтавцевой, Н. Агеносовой, Е. Сергеевой и др.).
На связь лирики и прозы Платонова указывал Л. Шубин. Влияние поэзии на прозу в понимании особой структуры поэтики Платонова впервые отметила Е. Толстая-Сегал, определив основной принцип организации текстов писателя, как «изоморфизм» - «повторение построения целого текста в построении его частей» [132.171]. Дальнейшие исследования по этому вопросу проводила Н. Малыгина: «В прозе Платонова обнаруживается основное качество поэтического языка: в каждом фрагменте текста он стремится максимально передать целостный образ мира, преломленного индивидуальностью автора. Платоновская модель мира определилась в основных своих чертах в его поэзии и сохранилась в последующем творчестве писателя» [89.65]. Исследователем сделан вывод, важный для нашей работы: «Влияние поэзии на прозу Платонова проявилось в том, что многие поэтические метафоры легли в основу сюжетов и мотивов как отдельных произведений, так и творчества писателя в целом» [89.69].
На связь образов лирики и прозы Платонова обращали внимание многие исследователи. М. Дмитровская и А. Кулагина анализировали связь образов писателя с народной поэзией. Ю. Орлицкий проводил анализ метризации прозы Платонова. С. Брель писал о нарушении языковой симметрии. Н. Кожевникова рассматривала воплощение метафоры в прозаических текстах писателя. М. Михеев отметил один из поэтических признаков прозы писателя: «В языке Платонова мы на каждом шагу сталкиваемся со случаями нагнетания избыточности при языковом выражении» [94.385]. О стилистических особенностях прозы Платонова писал В. Вьюгин. Проблема контекстуальных связей поэзии и прозы раннего Платонова поставлена в комментариях к 1 тому «Сочинений» А. Платонова.
При накопленном сегодня текстологическом и исследовательском материале становится актуальной и одновременно реальной необходимость исследования художественной лаборатории писателя, его индивидуальных методов работы с образом действительности и преобразованием реального материала в художественный.
Цель нашего исследования - с помощью текстологических и контекстуальных сопоставлений показать внутреннюю связь образов лирики и прозы писателя, их движение к символу и мифу.
Поставленная цель продиктовала следующие задачи:
— описать поэтику стихотворений Платонова;
— проанализировать принцип художественного преобразования реальности в романах Платонова;
— раскрыть специфику работы Платонова с народной волшебной сказкой и путь к созданию «платоновской» сказки на бытовом материале.
Для решения этих задач анализируется весь блок лирики Платонова 1918-1926 гг. и ее литературные контексты, романы «Чевенгур» и «Счастливая Москва» как наиболее полно отражающие определенные этапы смены поэтики писателя, его сказки и рассказы 1930-40 гг.
Определим те смысловые акценты, на основе которых будет выстраиваться анализ текста. Это образ, символ, миф и сказка. Эти понятия связаны между собой по мере нарастания, насыщения их новым внутренним содержанием, расширением и углублением этого содержания.
Образ - в художественном понимании это поэтическая единица, «которая служит связью между внешней формой и значением» [104.35].
Символ - одухотворение образа, доведение единичного до общего, частного до целого. Знаковым олицетворением символа может служить проступивший на убрусе лик Христа.
Миф - движение символа к выявлению внутренних связей между данным понятием и окружающим миром, то есть определение связей всего со всем.
Сказка - «застывший миф», обретший устоявшийся контур.
В графическом плане их взаимосвязь может выражаться двумя конусами, соединяющимися основаниями, где символ и миф находятся в пике расширения на стыке конусов, а вершинами являются образ и сказка. Вершина образа находится в поле владения слова, а сказка - в поле владения произведения. Так, расширение образа достигается с помощью перерастания его в символ, символ в свою очередь является необходимым условием мифа, который, сужаясь, то есть, выхватывая из всего многообразия форм и связей только некоторые, превращается в сказку.
Работа состоит из 3 глав и заключения.
В первой главе «Лирика Платонова, работа с образом» рассматривается работа писателя с образом в лирике. Нами выдвигается идея о мифической основе мировоззрения писателя, позволяющая объяснить связь многих символов Платонова с архетипами, движение значимых образов писателя к символу и мифу, поиск и разработку им новых мифологем. В этих целях в первом параграфе дается краткий обзор теоретических работ по мифологии, а также работ исследователей, так или иначе затрагивающих проблематику мифологии
в творчестве Платонова. Определяются основные принципы мифического мышления.
Во втором параграфе анализируется работа А. Платонова с образом в сравнении с мифотворчеством пролетарских поэтов; показан переход «корабельных», «заставочных» образов в «ангелические» [62.205].
О параллельной разработке образа в лирике, публицистике и прозе писателя речь идет в третьем параграфе. На примере анализа мифологем материнства, сиротства, образов травы, вечера, времени исследован принцип работы Платонова с «образом-понятием» [141.123] и образом-идеей.
Четвертый параграф посвящен вопросам текстологии: на основе вариантов, сличения прижизненных редакций стихотворений, выявляются стилистические конструкции, которые позже будут перенесены в прозу.
В пятом параграфе исследуется проблема цвета в лирике и прозе Платонова.
Вторая глава «Работа с образом в прозе» посвящена анализу прозаического текста с выявлением поэтических конструкций в прозаических текстах романов «Чевенгур» и «Счастливая Москва»; мифов и смыслообразов, принципа создания мифов нового времени - в первом параграфе.
В центре второго параграфа - типология платоновских характеров. Затрагиваются темы музыки и скрипача, девы, старика, проводится анализ образа Захара Павловича, выявляются характеры, связанные с образами-понятиями травы, дерева, коня, воробья; фиксируются кочующие образы и мифы в других произведениях А. Платонова и т.д.
Третья глава «Реализм сказки Платонова» посвящена работе писателя со сказкой. На примере лирического стихотворения «Сказка» (1921), пересказанной сказки «Финист - Ясный Сокол» (1950) и рассказа «Никита» (1930-е гг.) исследуются особенности работы писателя со сказкой, преобразованием реалий быта, научных фактов в сказочный материал.
В заключении проводится мысль, что творчество Платонова в силу своей духовной концептуальное™ становится неотъемлемой частью русского сознания. Исподволь, как произведения Пушкина и Достоевского, с их непростыми вопросами ценности человеческой личности, «сокровенные люди» Платонова влияют на формирование внутреннего мира нынешнего поколения. И влияние это будет только усиливаться, потому что нет у человека иного пути, как возвращение к главному в себе, поиску своей духовной Родины.
Глава I. Лирика А. Платонова, работа с образом
1. Основные работы по проблемам мифотворчества. Теоретики и интерпретаторы.
Творчество крупного писателя неразрывно связано с духовной, внутренней потребностью народа. Опережая свое время, он становится выразителем глубинных изменений в сознании народа. Такое явление всегда обусловлено исторически, будь то татарское иго или Отечественная война 1812 года.
Психическое состояние народа, как и человеческая психика, состоит из сознательного, бессознательного, подсознательного и сверхсознательного. Культура является двигателем, преобразующим подсознательное (инстинктивную природу самосохранения), бессознательное (динамические стереотипы) в сверхсознательное — ощущение своего внутреннего пути, миро и душеустроения всей нации.
Наиболее драматичным для внутреннего состояния народа стало переломное время, обусловленное концом мира индивида и началом мира «человека массы» [100.68].
Ряд философских работ на тему кардинальных изменений исторического процесса открывается «Закатом Европы» (1918) О. Шпенглера, затем следует «Новое средневековье» Н. Бердяева (1924), «Восстание масс» Хосе Ортеги-и-Гассета (1930), «Духовная ситуация эпохи» К. Ясперса (1931), «Прощание с прежней историей» А. Вебера (1946), «Конец нового времени» Р. Гвардини (1954), который в отличие от своих предшественников нашел положительные стороны в новом явлении.
Именно России выпало первой пройти этот духовный искус, стать страной-символом новой эпохи.
В эйфории переустройства привычного мира, отказа от традиционных устоев и норм, внутри народного самосознания зрела необходимость внутреннего духовного самоопределения. Анализируя новую эпоху, М. Бахтин писал, что для нее характерны «необычайное усложнение и углубление мира, необычайный рост человеческой требовательности, трезвости и критицизма» [38.483].
Цивилизация подвела мир к новой ступени после античности, средних веков и нового времени. Современная техника породила новый тип личности и полностью изменила психологический подход к окружающему. На данном историческом этапе личность, индивидуальность перестала быть значимым кодом культуры, поэтому все, связанное с развитием индивидуального, отходит на второй план.
10
На первый выходит масса, которая требует выражения коллективного сознания.
Р. Гвардини писал: масса, «не имея еще никакой традиции <...> вынужденная пробивать себе дорогу наперекор еще значимым традициям, она проявляется сейчас более всего в своих отрицательных свойствах. Но <..„> она образует определенную историческую возможность. Она не принесет с собой разрешения экзистенциальных проблем и не превратит землю в рай; но она носитель будущего» [47.114].
Наиболее неличностны мифы. Народное сознание становится субъектом мифотворчества, генератором новой мифологии, где перерабатываются революционно-романтические, утопические идеи, псевдонаучная рациональность и реликты этнических мифов. Назрела необходимость появления творца, который смог бы объединить, переработать весь хаос возбужденного народного самосознания и выделить в нем главные вехи дальнейшего духовного роста, творца с мифическим мировоззрением и устойчивым духовным вектором творчества. Таким писателем стал А. Платонов. В статье 1919 г. «К начинающим пролетарским поэтам» он писал: «Возрождается коллективное созидание прекрасного и художник - это человечество в своей единой одухотворенности. Близится время созидания Коммунистической Эдды и великих мифов труда и солидарности, мифов о грядущих машинах-чудовищах, слугах человечества в познании и покорении вселенной» [2.11]. Важна его установка на миф, на создание краеугольных камней новой истории. Через 13 лет, осенью 1932 года, он запишет в записной книжке для себя: «Есть такая версия: новый мир реально существует, поскольку есть поколение, искренне думающих и действующих в плане ортодоксии, в плане оживленного «плаката»,- но он локален этот мир, он местный, как страна наряду с другими странами, другими мирами. Всемирным, универсально-историческим этот новый мир не будет, и быть не может.
Но живые люди, составляющие этот новый, принципиально новый и серьезный мир, уже есть и надо работать среди них и для них» [75.194].
За десятилетие в писателе произошла огромная работа по осмыслению происходящего. Поиск нового пути с помощью народного мифотворчества отразился в романе «Чевенгур», но оказалось, что аналогов этому миру нет, и «горе было Чепурному и его редким товарищам — ни в книгах, ни в сказках, нигде коммунизм не был записан понятной песней, которую можно было вспомнить для утешения в последний час» [3.241].
11
Научные идеи преобразования человека и общества получают воплощение в романе «Счастливая Москва» (1933-1936). Но и в этом романе разум не может утешить страждущего сердца.
У Гвардини: «Та же самая масса, которая несет в себе опасность абсолютного порабощения и использования человека, - дает ему также и шанс стать вполне ответственным лицом». В современном мире человек должен быть нацелен не на исключительность, не на раскол, а на «нечто скромное и простое, что может быть сохранено и развито в каждом человеческом индивиде» [47.145-147]. Это вера в Бога.
Переработав высказывание Аристотеля, Потебня писал: «Язык — средство не выражать мысль, а создавать ее» [104.65], можно добавить -и сознавать. Именно в языке, как генетическом коде народа, сохраняются нетронутыми духовные концепты. Работа с языком «сокровенного человека», с языком внутреннего мышления, позволила Платонову нащупать тот духовный вектор, который остается незыблемым при любых переустройствах миропорядка. Это внутреннее знание народа о себе, которое порой неосознанно выражается в устойчивых определениях типа: старая Англия или Русь святая. Тот элемент юродства как в поведении, так и в самом языке, который так тонко подметил и передал Платонов, и был неосознанным возвращением народа к Богу. Он один из немногих, кто сумел уловить в победной эйфории «дребезжащее сомнение» народной души, которая оказалась оторванной от своих религиозных и исторических корней, и первая встала на новый путь.
В стихотворении 1925-26 г. «Растет мое сердце во сне...»:
Никем никогда не воспета Тревожная жизнь в человеке.
За рубежом Г. Адамович точно подметил главное направление творчества Платонова: «Платонов развернул единственную в своем роде панораму бедствий, страданий, горя, нищеты, тоски... Платонов один отстаивает человека от пренебрежительно-безразличных к нему стихийных или исторических сил... За двадцать лет существования Советской России Платонов — единственный писатель, задумавшийся над судьбой и обликом человека страдающего, вместо того, чтобы воспевать человека торжествующего» [119.56].
О нравственной подоплеке платоновского языка пишут современные исследователи творчества Платонова. О. Меерсон объясняет этот феномен с точки зрения поэтики «неостранения». Она доказывает, что, описывая обыденными словами, сниженной лексикой, нарочитыми бюрократизмами явления серьезные, необыкновенные, писатель стремится обратить на них внимание читателя на
12
подсознательном, глубинном уровне. Так о неостранении смерти у Платонова в «Чевенгуре» она пишет: «Героев и читателей Платонов, таким образом, запутывает недаром. Он сам маскирует значительность смерти в своих произведениях с целью, прямо обратной той, с которой его герои совершают убийство во имя классовой борьбы: они пытаются забыть, что смерть - всегда смерть, а нам Платонов пытается об этом напомнить, заставив нас приобщиться самосознанию героев и, тем самым, показав нам «изнутри» всю абсурдность дифференциации между «правильными» убийствами и «неправильными» [91.105].
А. Казаркин дополняет: «Поздний Платонов, мыслящий в масштабе целой национальной судьбы, стал главным выразителем постреволюционного менталитета русских» [66.156].
Попробуем определить те составляющие творческого сознания, которые определили явление Платонова. Это мифичность мировоззрения и внутренняя цельность Платонова как глубинно православного человека.
Христианскую тему в творчестве Платонова затрагивали многие. Специальные исследования на эту тему у А. Дырдина, который пишет о связи поэтики Платонова с традициями русской духовности; у М. Дмитровской — о влиянии Евангелия от Иоанна на романы «Чевенгур» и «Счастливая Москва»; А. Ливингстон рассматривает христианские мотивы в романе «Чевенгур» и др. Но наиболее близко нашему исследованию высказывание Е. Антоновой: «Отвергнутое в образе мировоззрения Православие было безмолвной тайной жизни А. Платонова». Именно православное мировоззрение, с его традициями исихазма, внутренней аскезой, равнодушием к мирским благам становится внутренним двигателем платоновского творчества.
Выдвинуть положение о мифической основе творческого сознания А. Платонова как некой субъективной особенности его творчества, обусловленной внутренней установкой на создание мифа и востребованностью нового исторического периода, помогают исследования таких авторов-платоноведов, как С. Залыгин, М. Дмитровская, Е. Толстая-Сегал, В. Ристер, А. и П. Якушевы, Н. Полтавцева, Н. Агеносова, Е. Сергеева, И. Савельзон, Н. Хрящева, Н. Малыгина, Н. Корниенко и другие.
Созвучны нашему исследованию выводы и А. Ливингстон; О. Калиниченко, которая пишет о неомифологическом тексте «Котлована»; Н. Малыгиной, утверждающей: «Анализ модели сюжета платоновской прозы дает основание для вывода, что в основе ее лежит мифологическая структура» [90.274]; М. Дмитровской, указывающей: «даже глубокие философские вопросы Платонов ставил и решал в мифологическом освещении» [59.367]; Ю. Пастушенко, который подчеркивал: «Способность художественно постигать действующие
13
структуры коллективного бессознательного представляется важнейшей чертой творческой уникальности Платонова» [102.339]; Н. Бочаровой, обнаружившую «ориентацию платоновского поэтического языка на мифологическую картину мира» [40.236]; А. Казаркина, обобщившего: «Его проза стала голосом народа, как целого, а не самосознанием сословия. А. Платонов становится национальным мифом» [66.156] и т.д.
Определим понятие мифической основы мировоззрения писателя. Мифологическое мировоззрение - это новая ступень развития творческой личности, которое на основе незыблемых архетипов создает новые ориентиры для исторически изменившегося общества. А.Н. Веселовский, А.П. Потебня впервые вводят и разрабатывают понятие мифического мышления. Потебня пишет: «Разница между мифическим и немифическим мышлением состоит в том, что чем немифичнее мышление, тем явственнее сознается, что прежнее содержание нашей мысли есть только субъективное средство познания. Чем мифичнее, тем более оно представляется источником познания» [104.230]. Главная цель лирических героев Платонова — познание окружающего мира и самих себя. Для осуществления познания лирический герой проводится через несколько этапов развития личности. Помимо героев, вся картина мира Платонова находится в постоянном движении и преобразовании.
Далее А. Потебня приводит еще одну существенную черту мифического сознания: ощущение «связи всего со всем», то есть глубинной корневой зависимости явлений, вещей и чувствований. Поэт с мифическим мировосприятием охватывает мир в целом, в силу глубинного сознания связанности всего в мире. Платоновская поэтика в своей основе нацелена именно на выявление взаимосвязей сущного и вещного в мире. Для мифического мировоззрения характерно выявление невидимых связей между Божественным замыслом, человеческой личностью, явлениями природы и предметом, вещью. Вместо пассивного созерцания действительности, оно действенно преобразует ее, ему важно «не созидание подобий, а символы реальности» [134.200].
В «Диалектике мифа» А.Ф. Лосев продолжает исследование данной темы: «Для мифического сознания все явленно и чувственно актуально» [420]. «Мифом пропитана вся повседневная человеческая жизнь» [86.450]. О мифологичности вещей, предметов обихода у Платонова писали многие исследователи творчества Платонова.
Для мифологического мировосприятия характерно возвращение к ключевым точкам-символам или образам. Постоянное движение между этими маяками позволяет варьировать не только внутренний смысл, но и внешний контур темы, достигая цельности прочтения образа. Постоянное возвращение Платонова к определенным образам отмечали многие исследователи: Л. Карасев определил эту особенность поэтики
14
Плдатонова, как область «постоянного»; Л. Шубин писал об «образах-понятиях»; Н. Малыгина рассматривает систему образов-символов. Помимо повторяющихся символов, сам принцип работы писателя цикличен. Н.В. Корниенко определяет эти циклы «установкой на создание романа»: «Практически всегда повторяется одна модель: формируется «идея романа», делается первая проба, затем идет разработка романной идеи в самых разных формах (рассказ, повесть, драма, статья, письма). В романе (будь то «Чевенгур» или «Счастливая Москва») узнаются и мотивы, и контуры персонажей рассказов и повестей, но они уже подчинены иным законам» [78.314]. Можно выделить еще более крупный цикл, охватывающий все творчество писателя. Основные темы писателя звучат в его стихах и статьях раннего Воронежского периода. Его лирика содержит семена будущих романов. Об этом писала Н. Малыгина. В комментариях к 1 тому «Сочинений» А. Платонова дается характеристика раннего периода творчества писателя: «Это гигантский комплексный черновик, своеобразная лаборатория основных мотивов...» [1.448].
Выявляется связь между поэтическим и мифическим мышлением, которая проявляется в сближении мифическим мышлением «образа и значения», что «ведет от мифа к поэзии, от поэзии к прозе и науке» [104.239]. На сближение образа и значения у Платонова, когда метафора обретает черты метаморфозы, указывал С. Бочаров. Мифическое мировосприятие в основе своей поэтическое. Аристотель писал: «Историк и поэт отличаются тем, что историк говорит о действительно случившимся, а второй о том, что могло бы случиться. Поэтому поэзия философичнее и серьезнее истории: поэзия говорит более об общем, история — об единичном» [35.12]. Слово — само по себе миф, созданный поэтическим усилием человеческого разума. Не случайно А. Платонов многие поэтические конструкции, приемы использует в прозе, что и создает неповторимость его стиля. Можно сказать, что это проза поэта, но не ритмизованная, а проза «корабельных и ангелических образов», если прибегнуть к есенинской классификации из статьи «Ключи Марии». Здесь интересно вспомнить слова Ортеги-и-Гассета: «Поэт начинается там, где кончается человек, его миссия создать несуществующее. Поэт умножает, расширяет мир, создавая новый ирреальный материк» [100.135]. Следовательно, для того, чтобы человек стал поэтом, ему необходимо нечто преодолеть в себе, выйти за собственные рамки восприятия окружающего.
Художник с мифотворческим мировосприятием чутко улавливает движение «неличной души, общей для всех людей, даже если она выражает себя посредством индивидуального сознания» [145.182]. Одной из особенностей человеческой психики является внутренняя база, называемая генной памятью, в которой, независимо от образования,
15
развития кроется пласт понятий, названный К. Юнгом «архетипами» [145.7]. Можно сказать, что архетипы составляют некое внешнее поле, которое человек вырабатывает для преобразования окружающего мира и сопричастности ему. Юнгом делается вывод: «Архетипы являются неотчуждаемым достоянием каждой души... отказ от них нанес бы непоправимый ущерб» [145.221]. Иными словами, архетипы - достояние общественного сознания наряду с индивидуальным. Это то, что не поддается изменениям культурных, социальных и временных фаз.
Мифологическому мышлению более чем другому творческому мышлению, присуще предвидение, о котором писал В.В. Розанов: «следя за направлением творческих сил человека в прошедшем, иногда может предугадать это направление в будущем и открыть то, что называется планом истории» [109.22]. Проанализировав современную историческую ситуацию, можно предположить, что вопросы, поставленные Платоновым в своих произведениях, стали актуальными уже после смерти писателя. Финал «Котлована» может являться примером глубокого исторического предвидения.
Мифичность, как культурное наследие, пласт подсознания является составляющей истинного творчества. С.Н. Булгаков пишет: «Художественное творчество основывается на подлинном «умном видении»: образы для художника имеют в своем роде такую же объективность и принудительность, как и миф. <...> Разницы между художником и мифотворцем по «трансцендентальной» природе их ведения и не существует» [42.59]. Здесь речь идет о внутренней настроенности творца на символическое обобщение реальности, с целью преобразования ее, что и является мифом. Реальность является той пластической массой, из которой художник создает новый миф. Гвардини пишет о времени «человека массы», что для самозащиты человек стремится «войти вновь в покинутый мир символов» [42.148].
Мифологическое мировоззрение близко к архаичному, но на новом витке развития. Если архаичное мышление не знает абстракции, то новое мышление все абстрактное переводит в явленные образы, осуществляет. В статье «Пролетарская поэзия» А. Платонов пишет: «Историю мы рассматриваем как путь от абстрактного к конкретному, от отвлеченности к реальности, от метафизики к физике, от хаоса к организации» [2.162].
Мифологическое мышление предполагает путь от отрицания божественного начала к его последующему утверждению. Я. Голосовкер в «Логике мифа», анализируя античную мифологию, отмечал: «Почти в любом мифе и даже образе героя смысловой оттенок богоборчества, который перерастает в отдельную тему и смыслообраз. <...> Смыслоообраз богоборчества переходит в смыслообраз еще более богатый по содержанию- «бессмертию», открывая путь к логике
16
«чудесного»: в мир осуществленного бессмертия» [54.65]. Бог, его святое воинство — это высшая форма мифа, духовное его воплощение. О Боге, как высшей категории мифа, писали русские философы. У Н.С. Трубецкого: «Язычество есть потенциальное православие». [133.363] У С.Н. Булгакова: в Боге-Слове и человеке Иисусе «история и миф совпадают, сливаются через акт боговоплощения. <...> Культ есть переживаемый миф, - миф в действии» [42.62]. Но приход к Богу в данном случае осуществляется не как отказ от мира, с его трудностями, грязью и кровью, а как служение в миру, самый трудный духовный подвиг. В.В. Розанов поднимает эту проблему: «Трудно постигнуть, кто выживет и одолеет — в судьбах истории и мира, - Лик ли Христов с Его испепеляющею красотою, покоряющею всякое сердце, покорившею языческий мир, или — столп земли с его тяготами, с механикой и геометрией. <...> Экстаз всякий тяжел, между прочим - и монастырский. <...> Вечное напряжение невозможно и хочется отдыха, свободы. Здесь права Земли, права безобразного или вообще некрасивого» [110.419-420].
Платонов определяет для себя данную проблему так: «...Искусство получается не само по себе, не объективно, а в результате сложения (или помножения) социального, объективного явления с душой человека («душа» есть индивидуальное нарушение общего фона действительности, неповторимый в другом и неподобный ни с чем факт, только потому «душа» - живая...)» [75.36].
Все это позволяет сделать вывод о мифологическом мировосприятии Платонова и востребованностью его явления в плане духовного возрождения народа.
Теперь необходимо выделить те вехи в развитии мифа, которые тем или иным способом отразились в творчестве писателя.
Нам важны высказывания: Дж. Вико о мифах, как «божественной поэзии»; Гердера, как о народной мудрости; М. Мюллера с концепцией возникновения мифов в результате «болезни языка»; Леви-Брюля, который мифологические представления считает коллективными представлениями; Кассирера с его символической теорией мифа, с определением мифа, как материальной метафоры, с идеей «конструирования» символического мира в мифах, где мифическое сознание определяется, как код, для которого нужен свой ключ; К. Юнга, который возводит мифы к первичным структурам коллективного-бессознательного; Леви-Стросса, с выявлением мифической логики, которая достигает своих целей как бы ненароком, окольными путями, за счет вычленения многочисленных бинарных оппозиций, типа высокий -низкий, теплый - холодный, левый - правый и т.д. Из русской школы А.Ф. Лосев, который определяет миф, как непосредственное вещественное совпадение общей идеи и чувственного образа,
17

Получить работу