3 ВВЕДЕНИЕ
Мережковсковедение - та часть истории русской литературы, которая бурно развивается в последнее время. После 70-летнего перерыва отечественное литературоведение с конца 1980-х гг. (а зарубежное - с 1970-х гг.) активно осваивает обширное наследие Дмитрия Мережковского. На данный момент количество диссертаций, защищенных по творчеству Д.С. Мережковского (причем по разным специальностям), приближается к двум десяткам. Однако, насколько нам известно, работ монографического характера, исследующих наследие писателя во всей его совокупности, в отечественной науке до сих пор не создано. В этом отношении западная славистика оказалась впереди, поскольку еще в середине 1970-х гг. были опубликованы две англоязычные монографии: «The Seeker: D.S. Merezhkovskiy» («Искатель: Д.С. Мережковский») С.Н. Bedford а и «Dmitri Sergeevich Merezhkovsky and the Silver Age» («Д.С. Мережковский и Серебряный Век») B.G. Rosenthal я. Итоговыми работами о Мережковском, написанными до 1917 г., следует считать книгу Е. Лундберга «Мережковский и его новое христианство» (Пб., 1914), в которой анализируются религиозно-философские взгляды писателя вне связи их с его художественным творчеством, и обстоятельную статью А. Долинина «Дмитрий Мережковский» в первом томе «Истории русской литературы XX века» (М., 1914) под редакцией С.А. Венгерова.
В науке о Мережковском за сто лет ее существования сложилось несколько исследовательских парадигм, которые определяют, иногда жестко и догматично, угол зрения на художественное творчество этого писателя, а именно -на две трилогии, «Христос и Антихрист» (1895-1904) и «Царство Зверя» (1907-1918). Первая парадигма — «позитивистская», представленная в современной Д.С. Мережковскому журнальной критике 1890-1910-х гг. (К. Чуковский, А. Долинин, Р. Иванов-Разумник, В. Боцяновский, Е. Ляцкий, В. Буренин, А. Богданович и др.) и отчасти в советском литературоведении (А. Соколов, М. Петрова, Е. Старикова). Для этого «направления» характерна трактовка трилогий Мережковского с позиций реалистической эстетики и, как результат, в
4 основном негативная их оценка. Немалое место исследователи этой группы
уделяют анализу реально-исторической основы произведений Мережковского, их историзма и историчности (Б. Садовский, А. Ловягин, А. Корнилов, С. Мельгунов, И. Ильин, О. Круглое, А. Петров, М.-Л. Додеро Коста и др.).
Вторая научная парадигма, отчасти противостоящая первой, - «религиозно-философская», нацеленная на вьювление и анализ религиозно-философских идей Мережковского, развиваемых им во всем корпусе его текстов, в том числе и в двух трилогиях. Представителями ее являются как дореволюционные (Б. Грифцов, В. Розанов, Е. Лундберг, А. Белый, Ж.-Б. Северак, С. Лурье, Л. Щеглова), так и современные, в основном западные, исследователи (Г. Струве, Б. Розенталь, О. Матич, С. Бедфорд, Т. Воронцова). Представлена она, естественно, и в работах философов о Мережковском (С. Франк, Н. Бердяев, Н. Лосский, В. Зеньковский, Н. Рагозин, Н. Злыгостева, И. Евлампиев). Заметим, что обращение к религиозно-философским концепциям Д. Мережковского при анализе его художественных произведений все-таки неизбежно, и поэтому идеологический подход к произведениям Мережковского до сих пор остается доминирующим. Своего рода прорывом в этой группе работ явилась монография Я.В. Сарычева «Религия Дмитрия Мережковского: "Неохристианская" доктрина и ее художественное воплощение» (2001). Но и в ней религиозно-философская схема методологически налагается на художественное целое произведений Мережковского.
Третья группа работ имеет культурологический характер; их авторы анализируют культурофилософские взгляды Д.С. Мережковского, его представления о культурном развитии России и Европы, выразившиеся в его трилогиях и изложенные им в публицистических и литературно-критических статьях (Л. Щеглова, А. Ваховская, М. Коренева, С. Поварцов, М. Ермолаев, И. Кондаков, И. Корецкая, И. Приходько, И. Усок, В. Келдыш и др.).
Определилась группа исследователей, которые рассматривают поэтику историософских романов и драм писателя либо сквозь призму метода «мифоре-ставрации», «неомифологизма» (3. Минц, Л. Колобаева, О. Полонский,
5
С. Ильев, М. Задражилова, С. Исаев), либо используя системный подход к исследованию материала (О. Михайлов, Л. Долгополов, Б. Бугров, Л. Борисова, Е. Андрущенко, С. Ломтев, Н. Флорова, О. Дефье, А. Петров и др.). Что же выявлено в науке о Мережковском к настоящему времени?
1) Достаточно подробно изучена биография писателя, эволюция его как религиозного мыслителя и связь психоментальных особенностей его личности с творчеством.
2) Описаны и объяснены эволюция Мережковского-художника и колебания его политической, религиозной, эстетической и пр. позиций.
3) Уяснено место Д. Мережковского в литературном процессе рубежа XIX-XX вв., роль писателя в становлении русского символизма.
4) Подробно исследована и освещена религиозно-философская концепция Д.С. Мережковского — идея Третьего Завета, роль язычества и христианства в движении человеческой культуры, проблема пола и пр.
5) Во многом исчерпана уже тема «Мережковский - литературный критик».
Тем не менее в мережковсковедении остается немало белых пятен. Только недавно начато изучение творчества писателя эмигрантского периода. Крайне неравномерно исследовано и художественное наследие Д.С. Мережковского до 1917 г. Практически нет работ о Мережковском - переводчике античных трагедий. Исследования о лирике Мережковского ограничены вступительными статьями к отдельным изданиям и параграфом в монографии Б. Розенталя. В таком же состоянии находится изучение публицистики писателя 1910-х гг. Основная масса существующих работ (в том числе большая часть современных диссертаций) посвящена трилогии «Христос и Антихрист», однако и здесь остается ряд лакун и малоисследованных тем. Но если первая трилогия была признана выдающимся явлением уже на момент ее завершения, в современной Мережковскому - русской и европейской - критике, то второй трилогии, «Царство Зверя», «повезло» гораздо меньше, и тому есть как объективные, так и субъективные причины. Методология большинства дореволюционных работ о Me-
6
режковском была нацелена на поиск в ней религиозных, политических и философских идей писателя, сами же художественные произведения рассматривались лишь как иллюстрации этих идей. Обнаружив, например, в драме «Павел I» инвективы ее героев против самодержавной власти и цезаропапистские устремления императора, критики считали свою задачу выполненной: Мережковский «проиллюстрировал» тезис из своих публицистических статей - «Самодержавие - от Антихриста». Кроме того, рецензентам казалось, что ничего нового в плане писательской «техники», «приемов» вторая трилогия не дает. Характерен отзыв А. Долинина: «... с той же проповеднической целью и так же надуманно и размеренно написаны первые две части из второй трилогии - «Павел I», «Александр I и Декабристы» <...>, которые исследуют борьбу этих же двух начал: правды земной и правды небесной в ее отношении к будущим судьбам России. Нет никакой надобности останавливаться на них. Знакомые с писаниями Мережковского знают, что последние его художественные произведения гораздо хуже первых, что в них еще сильнее, ярче проявляются <...> коренные его дефекты»1. Современные литературоведы также игнорируют трилогию «Царство Зверя», особенно вторую и третью ее части. Насколько нам известно, более или менее подробного исследования удостоилась только пьеса «Павел I» (Б. Бугров, О. Круглов, А. Петров). Изучение же романов «Александр I» и «14 декабря» осталось на уровне 1910-х гг. и представлено несколькими статьями и рецензиями тех лет, а также краткими упоминаниями в справочных изданиях и краткими «предисловиями» и «послесловиями» к романам. Таким образом, можно констатировать, что для столь бурно развивающейся отрасли литературоведения, как мережковсковедение, до сих пор остается актуальным анализ трилогии 1911-1918 гг., и в частности романа «Александр I».
История изучения романа «Александр I» в отечественной и зарубежной науке вполне отразила историю становления и развития всего мережковскове-дения. Хронологически и жанрово эта история представлена тремя этапами: 1) газетно-журнальные рецензии, отзывы и статьи 1910 - начала 1920-х гг.;
7
2) почти полное забвение в советском литературоведении (краткие или
глухие упоминания в академических историях литератур) и рассмотрение на уровне обзоров в западной русистике;
3) поиски новых подходов к роману в монографиях и диссертациях 1990-х гг., но опять же не в отдельных исследованиях (посвященных только «Александру I»), а в контексте изучения творческого пути Д.С. Мережковского (двух его трилогий прежде всего).
Наиболее значимым этапом в истории изучения «Александра I» до сих пор остаются работы 1910 - начала 1920-х гг. В жанровом отношении они достаточно четко делятся на четыре группы; 1) журнальные рецензии и отзывы на роман (Ф. Батюшков, В. Голиков, Л. Войтоловский, А. Измайлов, П. Берлин, Л. Гуревич и др.); 2) отдельные, иногда пространные, критические статьи об «Александре I» в журналах (А. Корнилов, С. Мельгунов, Н. Абрамович, Б. Садовский и др.); 3) «реплики» читателей (А. Блок) и критиков в общих работах о Мережковском (А. Долинин, Р. Иванов-Разумник, Е. Лундберг и др.); 4) рецензии на инсценировки романа на советской сцене (С. Лопов, А. Луначарский).
Газетно-журнальные рецензии на роман были противоречивыми; общая его оценка зависела от отношения критика к религиозной концепции писателя и к его художническим приемам. В целом Д. Мережковский рассматривался как исторический романист (общим местом было сравнение его с Л.Н. Толстым), ставящий перед собой достаточно специфические (символические, религиозные, общественные) задачи, как правило, чуждые критикам; выявлялись особенности историзма романа; кратко характеризовались декабристы и Александр; указывалось на особенности конфликта между ними; выделялись художественно удачные и неудачные сцены. Например, критик газеты «Речь», Ф. Батюшков, отмечая, что Мережковский вернул историческому роману его статус высокого «вида литературы», полагал, что автор «Александра», ставя перед собой задачу «представить нам "душу живую" исторических деятелей, показывает нам с чисто-человеческой стороны этих героев <...>. Он выставляет их людьми, с возможными недостатками и слабостями. И он вполне прав, как
8 художник». О декабристах в понимании Мережковского критик говорит, что
они «для него — ранние представители русской интеллигенции», «пророки и праотцы русской свободы»2. Критик журнала «Вестник знания» В.Г. Голиков, отдавая должное художественным достоинствам романа, концентрирует свое внимание на «богоискательской» тенденции в нем: «В движении декабристов Мережковский ищет «религиозную душу», как он искал ее в современном освободительном движении»; «кажется, намерение Мережковского - показать, что Россия всегда была, есть и будет религиозная, даже в атеизме своем». Полагая, что Мережковский «модернизирует» александровскую эпоху, Голиков ставит ему в вину субъективность в истолковании характеров исторических лиц и нарочитость художественных приемов, слишком напоминающих Достоевского3.
Более интересными, но и более пристрастными являются развернутые критические работы о романе. Предметом их стал по преимуществу вопрос об исторической достоверности «Александра», его историзме и о заключенном в нем «цитатном слое», т. е. тот принцип художественного мышления Мережковского, который можно обозначить как историзм/мифологизм (см. гл. 1 § 3 настоящей диссертации).
Один из известных журнальных критиков 1910-х гг., Б. Садовский, строит свою статью с примечательным названием «Оклеветанные тени» на «разоблачении» художнических приемов Мережковского - исторического романиста; на перечислении «недостатков» его исторических романов; на «уличении» писателя в исторических неточностях и анахронизмах; на обвинениях Мережковского в искажении исторической истины, в пристрастном подходе к «лучшим людям александровского времени». Общую идею романа Садовский трактует чрезвычайно прямолинейно («Идея «Александра I» все та же, давно известная: это развитие его <Мережковского. - А.М.> учения об Антихристе»), что вызвано, на наш взгляд, обычной для критиков 1910-х гг. инерцией восприятия наследия Д.С. Мережковского, привычкой видеть у него одно и то же, вплоть до художественных приемов. Неудачу романиста, «безнадежно слабого именно в последних, зрелых своих книгах», критик объясняет его рационализмом и «книжно-
9
стью» («Мертвой теорией, общим методологическим приемом пытается Мережковский подменить то, в чем ему отказано от природы»), а также его чуждостью России («На глубочайшие явления русской жизни, на таинство ее духа Мережковский смотрит глазами умного и наблюдательного иностранца
Гораздо более вдумчивой и сбалансированной является статья критика журнала «Новая жизнь» Н. Абрамовича5. Он ставит «последний роман Мережковского» в контекст общей идейной и художнической эволюции писателя, высоко оценивая его роль в эпоху литературного «безвременья» и называя его «одним из столпов» «литературной современности». В своем разборе «Александра» критик пытается исходить (и это было нечасто в литературе о Мережковском) из специфики дарования Мережковского, писателя, увлекающегося «умом, а не сердцем», обладающего «талантом-эхом», страстно откликающимся на «идеи и творческие замыслы оригинальных и крупных мыслителей и художников России и Запада». Однако к моменту выхода полного собрания своих сочинений Д. Мережковский «на своих личных литературных путях» исчерпал, по мнению критика, «заемное богатство», «исчерпал новизну увлекавшего его свежего материала», поэтому роман об Александре вышел «вялым» и «безжизненным», несущим на себе печать «усталости» автора. К сожалению, Н. Абрамович пошел затем по традиционному пути сопоставления реально-исторических персонажей с их литературными воплощениями, и здесь он закономерно находит «погрешности против исторической правды», схематичность «беллетристических приемов» и тенденциозность авторского замысла. Однако замечания критика выявляют в то же время, как бы от «обратного», некоторые художнические задачи Мережковского. Так, например, Н. Абрамович указывает, что и в изображении декабристов, и в воссоздании исторического фона Мережковский стремится «провести всюду настроение будничности», «внушить читателю, что все было серо, как Аракчеевские поселения», «обескровить» и лишить эпоху «лиризма», «героической напряженности». И хотя героизма и «юношеской страстности переживаний» у заговорщиков, по нашему мнению, в
10
романе хватает, в задачи романиста, по-видимому, действительно входило передать внутреннюю мертвенность и механистичность, бездушие русского самодержавия, выразившиеся, в частности, в его безрелигиозности или ложных религиозных устремлениях. Отчасти противореча себе, критик «Новой жизни» удачей Мережковского признает изображение «исторического фона» (хотя почему-то говорит о Николаевской эпохе) и «прекрасный, простой и живой язык» романа. В целом Н. Абрамович повторяет основную методологическую ошибку дореволюционных критиков, оценивающих персонажей модернистской прозы с позиций реалистического искусства.
Роман Д.С. Мережковского вызвал живой отклик в интеллигентской среде, и в частности среди историков. Особого внимания заслуживают трактовки романа, предложенные двумя профессиональными историками - А.А. Корниловым и СП. Мельгуновым . Последний к тому же постоянно ссылается на работу Корнилова, открыто полемизируя с ним. Одинаково отказывая Мережковскому в большом художественном таланте, в способности к «свободному творчеству», рецензенты приходят во многом к полярным выводам о степени исторической достоверности («историчности», в их словоупотреблении) романа «Александр I». Статьи имеют схожее построение, обусловленное общей задачей и методологией: и Корнилов, и Мельгунов исследуют роман не с эстетической, но с собственно исторической точки зрения. С одной стороны, оба историка подходят к созданию Мережковского объективно, скрупулезно (особенно Мельгунов) сопоставляя текст «Александра I» (прежде всего характеристики декабристов и императора, сказанные ими слова и т. д.) с историческими источниками (показания декабристов на следствии, их мемуары, письма; исследования Н.К. Шильдера и Довнара-Запольского как наиболее вероятные материалы, которыми пользовался Д. Мережковский). Однако, с другой стороны, оба рецензента имеют довольно четкие априорные представления (сформированные на основе чтения реалистической литературы - исторических произведений А.С. Пушкина и Л.Н. Толстого) о том, чем должен быть исторический роман и какова должна быть «главная задача исторического художника». «Идеа-
11
лом» исторического романа для Корнилова и Мельгунова является «Война и мир», где «художественная форма», «вымысел» гармонически сочетаются с «исторической правдой». Вполне очевидно, что романы Мережковского изначально не выдержат сравнения с созданием Толстого (хотя бы потому, что преследуют иные цели) и указанному критерию художественности соответствуют мало. Предрешенным поэтому оказывается вывод, к которому приходят два критика, отказывая Мережковскому в праве называться историческим романистом. Однако в суждениях об историчности «Александра I» исследователи расходятся, и иногда очень существенно. По мнению А. Корнилова, Мережковский, собравший и изучивший «обширный исторический материал», стремится «к полной исторической точности изображения общества» александровской эпохи и точен в исторических датах и деталях. Для Корнилова роман об Александре является «добросовестной компиляцией», «художественно написанной исторической монографией», которая «читается и будет читаться с большим интересом». У С. Мельгунова роман вызывает «только отрицательное отношение», поскольку в нем, «помимо совершенно неприемлемой с исторической точки зрения его общей концепции, помимо неверности характеристики действующих лиц, вытекающей из предвзятых точек зрения романиста и неправильных приемов пользования теми историческими материалами, которые легли в основу романа, есть неточности, иногда мелочные, но которые совершенно искажают действительность». Как считает Мелыунов, роман основывается «на весьма скудных пособиях, и первоисточников в руках Мережковского не было или он не сумел ими воспользоваться». Оба историка сходятся в том, что образы большинства декабристов (Рылеева, Пестеля, Бестужева, Каховского, Якубовича) в истолковании Мережковского вышли односторонними, схематичными и тенденциозными - «неисторичными», что неоригинальной и не во всем соответствующей историческим фактам является трактовка образа Александра и его душевной драмы. Говоря об образе Валериана Голицына, С. Мелыунов считает его «проповедником идеи Мережковского: без религии не может быть революции». Немало места оба критика уделяют «методу» работы Д. Мереж-
12
ковского с цитатами и оценивают его как «совершенно непригодный» для исторического романиста. Придавая повествованию видимость «историчности», «исторического колорита», этот метод приводит к созданию «не живых людей, а каких-то кукол и манекенов, за которых говорит автор этими подобранными цитатами» (Корнилов), «ходульных фигур с явно утрированными чертами» (Мельгунов).
Зададимся наконец вопросом: «К чему же приводит в итоге метод «позитивной», добросовестной, «исторической» интерпретации романа (и трилогий в целом) Д.С. Мережковского?» Ответим - к банальному и однозначному выводу: «В конце концов у Мережковского есть намеки на истину, есть верные факты, неверно освещенные, есть отдельные эпизоды, вставленные в неправиль-ную рамку, в непонятную конъюнктуру» . В сущности метод этот (который будет использоваться и позднейшим, советским, литературоведением) исчерпал себя именно в работах об «Александре I». Тот же СП. Мельгунов проницательно замечает, разрушая все свои построения и упреки в адрес романиста: «Следуя исторической теории, придуманной Мережковским, в сущности последний и не мог изобразить декабристов, т. е. изобразить их чувства и мысли, если даже у него и был бы достаточный запас фактического материала»9.
Практически в то же время другой вдумчивый читатель, А. Блок, предложил совершенно иной, полярный, подход к роману Мережковского - не с «исторической», а с эстетической стороны, или, как говорят сейчас, с позиций «рецептивной эстетики». Заметив, что в книге «много сырого материала», который «местами не отличается от статей и фельетонов», Блок выразил затем свое читательское впечатление от «Александра I» и от художнической манеры его автора: «Писатель, который никого никогда не любил по-человечески, - а волнует. Брезгливый, рассудочный, недобрый, подозрительный даже к историческим лицам, сам себя повторяет, а тревожит. Скучает безумно, так же, как и его Александр I в кабинете, - а красота местами неслыханная. Вкус утончился до последней степени: то позволяет себе явную безвкусицу, дурную аллегорию, то выбирает до бесконечности, оставляя себе на любование от женщины - вздох,
13 от декабриста - эполет, от Александра - ямочку на подбородке - и довольно»10.
Эту линию в изучении романа 1911 года не продолжил никто из современников писателя.
Несмотря на немалый интерес общественности 1910-х гг. к роману, в итоговых, обзорных работах о творчестве Мережковского ему (и второй трилогии вообще) внимания уделялось немного. «Александр I» разделил общую судьбу трилогии «Царство Зверя», идеология и поэтика которой рассматривались как вторичные по отношению к «Христу и Антихристу» и потому оценивались ниже. Один из типичных отзывов - А. Долинина - мы уже приводили. Е. Лунд-берг в своей итоговой работе, считая уже первую трилогию «нежизнеспособной» в качестве «художественного целого», о второй трилогии не сказал практического ничего, отметив только «чрезмерный схематизм "Александра"»11. Идею эту развивает Р. Иванов-Разумник, называя роман «Александр I» «произведением не живого художественного творчества, а искусством мертвого художника». Критик полагает, что Мережковский, «писатель-мертвец», способен создавать лишь «мертвые словесные схемы». Таких «схем» Иванов-Разумник находит в романе 1911 г. две: 1) «религиозная общественность» («Д. Мережковскому надо было взять декабристов и показать, что их "общественность" обречена была на неудачу оттого, что она не была "религиозной"»); 2) «вскрыть трагедию "самодержавия" в его связи с "православием"»12.
Началом 1920-х гг. завершается первый период в изучении романа «Александр I». Несмотря на то, что зимой 1919/1920 гг. Д.С. Мережковский оставляет советскую Россию, до середины 1920-х гг. популярными в столичных и провинциальных театрах оставались инсценировки романов его второй трилогии («Александр I» и «14 декабря») и постановки его исторических пьес («Царевич Алексей» и «Павел I»). Востребованной оказалась обличительная тенденция, объективно заложенная в этих произведениях, их антисамодержавная, антицаристская направленность, современно звучащая в условиях гражданской войны. Об этих спектаклях точно, используя соответствующую эпохе тональность и фразеологию, высказался А.В. Луначарский (статья «Цари на сцене», 1924).
14 Обращаясь перед одной из постановок произведения Мережковского к юным
красным командирам-пулеметчикам, Луначарский отметил, что их «глазами молодая и полная надежды история, само грядущее смотрит на затхлую и смердящую историю царизма, на дряхлое прошлое»13. Естественно, что религиозно-мистический пласт содержания романов и пьес Д.С. Мережковского отступал в таких инсценировках на второй план. Показательна в этом смысле рецензия С. Лопова на постановку «Александра I» в Петроградском Драматическом театре (премьера - 20 января 1922 г.). Инсценировка, поставленная «с тщательностью и любовью» (что особо отмечает С. Лопов), «рисует нам по преимуществу мрачную сторону царствования Александра I». Она «совершенно опускает драму Александра - отца» и выявляет такие «элементы душевных его переживаний», как «муки деспота, над которым тяготеет постоянный кошмар, «тайное общество», «вечные угрызения за кровавый исход событий 11 марта. «Кровь за кровь» - в этих словах смысл и ужас для него мыслей, ощущений и тревог по поводу развивающихся роковых событий. <.. .> Во всем и везде видит он закон возмездия. Бледнее столь красочное в романе кошмарное воздействие ожидаемых революционных событий, еще бледнее чувствительность и мистическое начало». В заключительных картинах инсценировки показаны «последние месяцы жизни Александра I в Таганроге и его смерть. В финале за исчезающей стеной дома, где стоит гроб с останками Александра, в глубь необозримых полей уходит странник с лицом Александра. Пьеса как бы ставит загадку, служившую предметом стольких разногласий в истории литературы»14.
Тогда же, в начале 1920-х гг., достоянием гласности стала история судебного разбирательства по поводу романа «Александр I», исследованная В. Ев-геньевым-Максимовым. Ввиду труднодоступности и немалой историко-литературной ценности данных материалов изложим их подробно.
Инициатором возбуждения вопроса о «предосудительности» романа явился департамент полиции. 28-го января 1912 г. директор департамента полиции обратился к начальнику главного управления по делам печати А.В. Бельгарду с письмом (№ 46044). В письме отмечался «большой успех <романа> среди ин-
15 теллигентных читателей», который «влияет ввиду своих отрицательных сторон
на охлаждение в среде общества интереса к предстоящим юбилейным торжествам в память отечественной войны». Директор департамента с тревогой ссылался на «левые круги», где высказывалось мнение, «что роман с такой тенденцией появился "очень кстати", т. к. доказывает, что исход войны 1812 г. ничуть не зависел от правительства, а явился результатом случайно сложившихся стихийных сил». В своем романе Мережковский, говорится далее в письме, выводит личность Александра I «в отрицательном виде» и «подчеркивает, что в борьбе Александра I с Наполеоном не было абсолютно ничего героического, достойного славы и благодарной памяти потомства...». «Разъяснения были даны, - замечает В. Евгеньев-Максимов, - наблюдающим за беллетристической частью "Русской Мысли" статским советником Генцем»: 1) Александр I в вопросе о военных поселениях, по Мережковскому, разделял ошибку многих своих современников (Сперанского, Карамзина, Чернышева), убежденных в полезности поселений; 2) «неосторожных выражений» в романе тоже нет; 3) в обрисовке личности Александра I тоже нет ничего одиозного, т. к. он изображен «со всеми его хорошо известными достоинствами и недостатками, <.. .> и оскорбления его памяти в романе нет». К тому же, произведение Мережковского «вовсе не касается Отечественной войны».
17 марта (№ 3619) этого же года последовал новый особый доклад члена совета главного управления Э. Берендтса, который «дал в своем докладе уничтожающую критику мнений департамента полиции». В. Евгеньев-Максимов называет этот доклад «литературно написанным отзывом» о романе Мережковского. Э. Берендтс рассматривает прежде всего образ императора, указывает на психологическую задачу Мережковского-художника, в обрисовке которого Александр I «вызывает симпатию и глубокое сострадание» и которому «очень хорошо и верно» удалось передать «душевную драму Александра», а также противоречия его характера. Однако общий вывод рецензента таков: «В характеристику Александра I Мережковский не внес ничего нового». Разбирая другие образы романа, Берендтс отмечает отрицательное влияние Аракчеева на
16
монарха, дает лаконичные оценки Фотию («грубый фанатик»), Серафиму («трусливый и властолюбивый иерарх»), князю Голицыну («сочетает религиозный пафос и мистицизм с лукавым царедворством»). «Неудовлетворительными» в цензурном отношении Э. Берендтсом были признаны главы о декабристах, Фотии, митрополите Серафиме, A.M. Голицыне. Декабристы, по мнению Берендтса, рисуются Мережковским «в весьма непривлекательном освещении: Рылеев фантазер и притом человек не искренний, Каховский полусумасшедший маниак, Пестель смесь холодного деспота-якобинца и сентиментального мечтателя, Якубович тип нахала-бретера и т. д. Все разговоры о революции и цареубийстве дышат какой-то ребяческой непродуманностью...». Общий вывод чиновника снимал обвинения с Д. Мережковского и редактора «Русской Мысли»: «... причин к возбуждению преследования против редактора журнала "Русская Мысль" не имеется»15.
Подведем предварительные итоги. Несмотря на негативное в основном отношение современников к роману «Александр I», он был признан крупнейшим литературным явлением 1910-х гг. В отзывах на роман превалировало внимание к идеологии Мережковского, к идейному содержанию произведения, а не к его поэтике. Анализируя последнюю, критики иногда указывали на специфику образности и на принципы работы Мережковского с историческими источниками, с «цитатами». Среди устойчивых представлений о романе «Александр I», сложившихся в первой четверти XX в., выделим следующие: 1) «Александр» видится критикам исторической компиляцией, более или менее искусной; 2) авторская концепция декабристского движения и отношений декабристов и императора признается неубедительной, тенденциозной; 3) Мережковскому отказывают в творческом воображении, в способности создавать «живые» образы. Всестороннего исследования поэтики, композиции, сюжетостроения, хронотопа, образной системы «Александра I» критика 1910 - начала 1920-х гг. не предложила. Этот вывод можно распространить и на современную литературу о романе.
17
Советское литературоведение (1930-1980-х гг.) ничего принципиально нового о романе не сказало, проигнорировав, в сущности, все творчество Д.С. Мережковского (прежде всего по идеологическим причинам). Отдельные замечания о нем можно найти в обзорных главах в академических и вузовских историях литератур. Если еще в 1920-е гг. романы и драмы Мережковского инсценировались на столичной и провинциальной сценах, то уже в 1930-е гг. имя политического эмигранта и врага Советской власти упоминалось не иначе, как в уничижительных контекстах: «В плане литературного наследства творчество Мережковского, реакционное от начала до конца, представляет безусловно отрицательную величину- Оно может служить разве только иллюстрацией позорного бытия нашей «отечественной» буржуазии и ее бесславного конца». В процитированном издании, «Литературной энциклопедии» (1934 г.), замысел Д.С. Мережковского как автора трилогии «Царство Зверя» нарочито утрируется, а изображение в романе декабристов подвергается критике: «Трактуя «революцию» как борьбу с самодержавием во имя бога, Мережковский изобразил декабризм как беспочвенный легкомысленный заговор кучки взбалмошных молодых людей, одержимых религиозными сомнениями. В наиболее невыгодном свете Мережковский представил как раз левую, демократическую часть декабристов (Пестель, Бестужев)». Писатель в очередной раз упрекается в схематизме и тенденциозности: «герои Мережковского не образы с живым содержанием, а рупоры мистической идеи трех царств. Они ведут схоластические споры, цитируют эллинских мудрецов, видят длинные сны, ведут скучнейшие дневники». Общая оценка трилогии крайне негативна: «Холодное резонерство, фальшивый пафос и пророческий тон доминирует в романах и заглушает немногие яркие страницы»16.
В академической 10-томной истории литературы 1940-1950-х гг. о Мережковском говорится только как об авторе книги «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы». Не только отдельной главы, но даже упоминания, в назывном порядке, в разделе «Проза буржуазного упадка» его романное творчество не удостоилось. В 3-томной истории литературы (М., 1964) |
