ВВЕДЕНИЕ
Шестидесятые годы XX века отмечены появлением литературного течения, спор о котором продолжался около сорока лет, - так называемой «деревенской прозы». Критики говорили о закате этого течения уже в 1970-е годы, однако в эту пору появились значительные произведения В. Белова, В. Астафьева, М. Алексеева, В. Распутина, свидетельствующие о наступлении второго этапа «деревенской прозы». Так или иначе, литература этого течения способствовала подъему критики и, шире, национально-культурного самосознания в России. В то же время «деревенская проза» стала тем литературным явлением, которое привлекло внимание многих зарубежных критиков, так как в эпоху закрытости советского государства давало возможность увидеть своеобразие русского национального мира. Это внимание способствовало возрождению интереса к нашей стране, о чем свидетельствуют многочисленные отзывы англо-американских славистов - от рецензий до
монографий.
Постановка проблемы определяется необходимостью всестороннего подхода к изучению «деревенской прозы», как одного из самых влиятельных направлений русской литературы XX века. Западные критико-литературоведческие произведения 1960 — 1990-х годов дают возможность получить представление об англо-американской славистике второй половины XX века, а сопоставление англоязычной и русской критики «деревенской прозы» позволяет взглянуть на это явление литературы под новым углом зрения. Диалог критиков и литературоведов России и Запада помогает определить отличие русской литературной критики от западной и обнаружить точки их сближения.
Популярность и значимость этой прозы за рубежом подтверждается тем фактом, что самые известные произведения «деревенской прозы» переведены на многие языки мира, а вызванные ими дискуссии не угасают до настоящего времени. В настоящее время количество англо-американских критических
4
произведений, посвященных этому литературному течению, представляет довольно значительный корпус. Зарубежная критика, отзывавшаяся о «деревенской прозе» как о преемнице традиций русской классической литературы, и в то же время, как о прозе со своей собственной, присущей только ей системой ценностей, позволяет осознать значимость «деревенской прозы» для всей мировой литературы в целом. Еще Д. Лихачев говорил, что % «издания, переводы, отклики на наши произведения за рубежом помогают нам
наряду с откликами нашими собственными самоопределиться в мировой культуре, найти в ней свое место» [85, с. 27]. Продиктованный тенденцией к сближению и взаимообогащению культурных традиций России и Запада интерес современного литературоведения к литературным связям, к диалогу культур и национальных образов мира определяет актуальность диссертационного исследования.
Однако в настоящее время значительная часть англо-американских .* критико-литературоведческих работ о «деревенской прозе», представляющих
интерес для отечественных филологов, остается все еще непереведенной и неизвестной в России. Перевод и анализ этих произведений позволяет говорить о критическом осмыслении «деревенской прозы» на Западе и оценить ее влияние на развитие литературного процесса не только в России, но и во всем мире. Таким образом, научную новизну диссертации составляет обращение к хМатериалу русской «деревенской прозы» в рецептивном аспекте и комплексный подход к ее изучению, основанный на сопоставлении позиций русской и англоамериканской критики, а также рассмотрение специфики восприятия русского национального самосознания англоязычной критикой на материале «деревенской прозы».
По мнению Д. Лихачева, на наших глазах рождается новое сознание, новая идеология, новое мышление. Суть его сводится к тому, что появившиеся в настоящее время многочисленные опасности обострили в человеке чувство родства с другими людьми, своими собратьями по планете, родства с
5
природным миром. Ныне человек все прочнее осознает себя и частью человечества, и частью природы, и частью культуры [84, с.З]. Всеобщая значимость «деревенской прозы» как литературы, затрагивающей вопросы бытия вселенского значения, привела к тому, что дискуссия о ней приобрела глобальный масштаб, в чем можно усмотреть влияние глобалистских тенденций. Иными словами, меняется масштаб видения феномена «неопочвенничества», «нового руссоизма». Тем не менее, процессам глобализации многие пытаются сопротивляться, усматривая в этом не только подрыв национального своеобразия, особенности, специфичности, но и угрозу утраты своей собственной идентичности. «Лавинообразная модернизация, создание мирового рынка, всеобщая урбанизация, вовлекающие многие народы и отдельные этнические группы в процессы интенсивной интеграции и смешения, приводят, вопреки предсказаниям ранних либералов и социалистов, не к унификации и нивелировке культуры, а, напротив, к взрыву этнических чувств, к стремлению сохранить свою идентичность, к попыткам сознательной консервации наследия предков» [152, с. 398].
Движение России к цивилизованному миру у многих в нашей стране ассоциируется с западным идеалом. Однако современные исследователи предупреждают о возможных последствиях такого стремления: «Если копировать лишь некоторые результаты развития по западному образцу, то мы получим, скорее всего, нечто более похожее на Латинскую Америку, чем на США и Западную Европу» [151, с. 70].
Проблема «Запад — Россия» имеет многовековую историю и является основой любых рассуждений о грядущей судьбе не только России, но и Запада. Проблема взаимоотношений с Западом возникает уже вскоре после освобождения Руси от монгольского ига — вначале лишь как один из многих аспектов русской внешней политики, но уже в конце XV в. становится, по справедливому мнению американского историка Дж. Биллингтона, «более
6
важной, чем любая другая политическая или экономическая проблема» [162, с. 420].
Наши предшественники пытались решить двуединую задачу: с одной стороны, сохранить свою самобытность и особенность, свой менталитет и духовное наследие; с другой - открыть источники обновления, связанные с наукой, зарубежным опытом, достижениями передовой соседней цивилизации. В настоящее время проблема состоит в том, чтобы противостоять вестернизации, осуществляя модернизацию, и сохранить при этом родовые психологические основы мировосприятия своего народа. Так или иначе, по убеждению историка А. Уткина, отношение Запада к России и России к Западу - заглавная тема нашего прошлого, настоящего и будущего [138, с. 7].
Россия, пройдя в XX веке через тяжелые испытания, пережив разочарование из-за горького опыта социалистического эксперимента, вновь находится на перепутье. Издавна стоявшая перед Россией дилемма: идти ли своим путем развития, учитывая исторический опыт предков, или следовать западному идеалу, делала представителей этих позиций непримиримыми противниками. Сейчас, однако, даже западные историки признают, что поиск новой самобытности России представляет собой нечто большее, чем еще один вариант знаменитого спора между западниками и славянофилами, поскольку почти все его участники исходят из того, что строительство новой России должно вестись на основе собственных ее органичных державных традиций, но с привнесением внешних элементов современного западного социально-экономического уклада [28, с. 13]. Русские мыслители всегда искали путь, способный снять проблему противостояния Востока и Запада. В свое время один из путей решения предлагал в своей философии Всеединства В. Соловьев. Еще в ХГХ веке славянофилы И. Киреевский и А. Хомяков, указывая на пороки западной цивилизации, в то же время признавали ее достоинства. Они настаивали на необходимости синтезирования ценных элементов западного и русского духа [89, с. 47]. Современные критики тоже высказывают точки
7
зрения, созвучные общему тону: «В нынешней ситуации кризисного выживания уже несколько отвлеченным кажется былое разведение полюсов на «славянофилов» и «западников» [29, с. 8J. «Западный опыт, конечно, должен быть использован, но с большой осторожностью, не как образец, которого необходимо достичь» [151, с. 70].
Известно, что в своем развитии Запад сам уже давно испытывает кризис. Наряду с преимуществами технократическая цивилизация несет в себе разрушительные начала, о чем с тревогой говорят многие зарубежные писатели. Далеко идущие глобальные последствия технократического развития очень убедительно изображены в фантастических произведениях Курта Воннегута, а в поэме «Бесплодная земля» Т.С. Элиота западную цивилизацию символизирует безрадостная пустыня, отчаянно нуждающаяся в дожде (духовном обновлении). Современные исследования подтверждают, что «на Западе сейчас растет интерес к различным вариантам исторического развития -именно в поисках структур, которые возможно использовать для преодоления современного кризиса. В обширной литературе исследуется система ценностей в обществах третьего мира и в «примитивных» обществах, - например, относительная ценность свободного времени и материальных благ, принципы отношения к природе, к традиции, воспитанию, культурная и религиозная жизнь этих обществ» [151, с. 70].
Проблемы современного развития общества, естественно, волнуют и российских ученых, среди которых нередко встречается мнение, что наиболее ценной моделью развития для нас может являться та крестьянская цивилизация, в которой еще так недавно протекала жизнь наших предков. Научиться у нее можно многому и, «главное, «космоцентризму» - жизни в состоянии устойчивого социального, экономического и экологического равновесия» [151, с. 70]. В этих условиях особое значение приобретает проблема диалога культур, исследование возможностей таких взаимоотношений Востока и Запада, которые бы открыли путь к гармоничному существованию всего человечества.
8
Роль литературы в этом диалоге культур, ведущем к взаимному обогащению опытом, трудно переоценить. Художественная литература, способная в полной мере раскрыть накопленный человеческий опыт, историю, образ жизни людей, становится одним из важнейших факторов взаимовлияния и взаимообогащения национальных культур, гармонизации отношений между народами.
Насколько известно из различных источников, знакомство зарубежного читателя с русской литературой шло по мере развития взаимоотношений России с этими странами. В XX веке зарубежные читатели могли получить представление о русской жизни и русской культуре благодаря знакомству с лучшими образцами русской литературы в переводе. На английском языке издавались произведения не только классиков русской литературы, но и писателей второго плана, которые также внесли большой вклад в развитие культуры. Знакомству зарубежных читателей с русской литературой способствовали и переводчики, и издатели. В 1943 году в Нью-Йорке вышел сборник «Сокровища русской литературы» [199]. в переводе Бернарда Гилберта Гернея. В 1947 году этот же автор издает еще одну антологию произведений русских писателей «От классики до наших дней» [200]. В 1960 году Дэвид Мэгаршак переводит «Грозу» А. Островского и другие пьесы [222]. Благодаря изданным в переводе сказкам, былинам, частушкам, пословицам, поговоркам, прибауткам, загадкам, поверьям и т.д. западный читатель знакомится с русским народным творчеством. Так, в 1967 году в Оксфорде под редакцией Д. Костелло и И. Фути был опубликован сборник «Русский народный фольклор» [178]. Этот список переведенных на Западе произведений включает также древнерусскую литературу, философские трактаты, поэзию, фантастику и многие другие жанры.
Русская литература, ставшая частью мировой культуры, всегда представляла интерес и для западных исследователей. Зарубежная критика русской литературы начала появляться уже в конце XIX века, 'о че.м
9
свидетельствуют, например, «Английские очерки русской литературы» И. Срезневского [124], вышедшие в серии «Записки Императорской Академии Наук» в 1867 г. Свой вклад в исследование истории русской литературы внесли М. Бэринг, Дж. Лаврин, Дж. Биллингтон, Р. Дэйвис [160, 216, 162, 180], русские эмигранты Д. Мирский, Е. Мучник, М. Слоним. Книги «История русской литературы, включая современную литературу» Д. Мирского и «Русская литература: обзор» М. Слонима вышли в 1958 г., «Введение в русскую литературу» Е. Мучник в 1964 г. [229, 252, 232].
О значимости изучения зарубежной критической литературы для любой страны говорили многие русские ученые, работавшие в области международных литературных взаимосвязей, указывая в то же время на проблемы сравнительно-исторического изучения литератур. Ю.М. Лотман предостерегал своих коллег от бездумного отношения к зарубежным источникам. Он говорил, что из этих текстов может быть почерпнута как ценность, так и глубокая ошибочность сведений. Ю.М. Лотман считал, что заметки иностранных наблюдателей о России нуждаются в дешифровке, своеобразном раскодировании, которое должно предшествовать цитатному их использованию. «Только тогда мы сможем не только отделять верные высказывания от ошибочных, но и в самих этих ошибках, в характере непонимания находить источник ценных сведений» [90, с. 125]. Как замечал Ю.М. Лотман, наблюдая одну и ту же действительность, иностранец и местный житель создают в силу разных причин различные тексты.
Многочисленные изменения, произошедшие в России в XX веке, требовали осмысления и своей оценки, а закрытость и изолированность советского общества еще больше «подстегивали» интерес к нему. Так, например, в предисловии к одному из изданий монографии, посвященной русской советской литературе, говорится: «Значительные изменения в международном положении России после Второй мировой войны привели к настоятельной необходимости в информации обо всех аспектах жизни страны
10
Советов. Пресса, радио и телевидение имеют дело с текущими событиями, но по самой своей природе они могут предоставить только мимолетные впечатления о факторах, существенных для понимания советской политики и характерных особенностей русских событий. Россия - огромная, древняя и чудесная страна, и хотя её культурные достижения не идут дальше конца XVIII или начала XIX века, в России есть много такого, о чём несведущий человек хотел бы узнать, даже несмотря на зловещую репутацию этой страны в наше время. Бесчисленные составляющие формируют жизнь и политику нации, и чем больше мы знаем о прошлом и настоящем России, тем больше наши шансы правильно её оценить и понять» [186, с. 5]. Заявляя о тесной связи литературы и политики в бывшем СССР Н. Шнайдман пишет: «Литература всегда отзывалась на политические изменения. Она отражала жизнь советского народа и, в то же время, социальную и идеологическую атмосферу в стране. Государство поддерживало культуру, искусство и литературу, а взамен требовало соответствовать политическим и идеологическим целям партии» [250, с. 9].
Негативное влияние политической власти на литературу в советскую эпоху заметили еще до господства соцреализма. В статье, посвященной десятилетию большевистской революции, эмигрант, литературный критик Марк Слоним писал: «Власть может влиять на культурное развитие страны, может ему способствовать или тормозить его, но никогда никакая власть не смогла единственно своими усилиями ни культуры создать, ни культуры разрушить. Культура всегда сильнее власти. Развитие русского искусства за эти десять лет, когда власть проделывала над ним столько губительных опытов, -лучшее тому доказательство» [116, с. 516J. По мнению М. Слонима, давление политики, которое всегда было гибельно для оценки искусства, привело к тому, что и в России, и за ее пределами писателей рассматривают с точки зрения их «классового подхода», партийной принадлежности и коммунистических симпатий [116, с. 517].
11
Многие западные ученые говорят о литературной критике в Советском Союзе как об инструменте цензуры. Тщательно отслеживая соответствие литературы идеологической линии партии и реагируя на малейшие изменения в государственной политике, критики тенденциозно анализировали произведения русских писателей, а недостатки и сильные стороны понимали идеологически. Критика, таким образом, выступала посредником между литературой и государством и выполняла контролирующую функцию. Опубликованные не только в специализированных изданиях, но и в массовой прессе, критические работы служили цензором идеологического соответствия, с одной стороны, и пытались формировать общественный вкус, с другой. Политизация советских художественных произведений - тема, входящая в, своего рода, обязательный минимум для зарубежных исследователей. В их представлении связь литературы и политики в советском государстве была очевидной во все времена. По мнению К. Партэ, исследовавшей состояние литературного процесса в Советском Союзе, это была не литературная жизнь, а ее «симуляция»: «В период застоя в Советском Союзе многомиллионными тиражами выходили книги и литературно-художественные журналы, были написаны тысячи статей и рецензий. Писатели, критики и литературоведы регулярно собирались на съездах и конференциях для обсуждения литературных проблем. И все же, очень немногие могли бы назвать то, что происходило, естественной и органично развивавшейся «литературной жизнью». Скорее это была попытка создания иллюзии полноценной литературной жизни, о чем свидетельствуют и многочисленные факты: откровенная внешняя цензура, «внутренний цензор» опытных писателей и критиков, государственный подход к Союзу писателей с позиций «кнута и пряника» и множественные примеры того, что может произойти с писателем, нарушившим эти правила» [102, с. 13]. Именно поэтому литература, ходившая в самиздате или изданная за рубежом, другими словами, - «задержанная» литература имела более высокую историческую и художественную ценность
12
для западных критиков по сравнению с тем, что было официально опубликовано в СССР [102, с. 13]. В то время, когда в средствах массовой информации можно было писать только о положительных сторонах жизни в нашей стране, «задержанная» литература рассматривалась славистами и как источник информации, и как индикатор состояния общества.
Представление о Советском Союзе как огромной стране, имевшей могущественную армию, новейшие разработки в области науки и техники, ядерное вооружение, а потому представлявшую реальную угрозу для остального мира, и в частности для США, требовало подтверждения или опровержения. Однако, изучение художественных произведений, созданных в послевоенный период по методу соцреализма, а также советской критики, выявляющей достоинства этих работ, привело зарубежных литературоведов к устойчивому убеждению, что советская литература - это однообразная «серая масса» с обязательным дидактическим уклоном и практически неизменная по форме. Как признается Дж. Хоскинг: «Для утонченного западного литературоведа, воспитанного на сложной и высоко индивидуальной диете, не может быть ничего более угнетающего и отталкивающего, чем толстые запыленные тома советских классиков, особенно опубликованные в сталинскую эру, с самоуверенными героями, выдуманными конфликтами и обязательным счастливым концом. Разве это можно назвать литературой?» [205, с. 12].
В основе методики нашего исследования лежит целостный подход к изучению творчества писателей, представляющий собой применение текстологического, сравнительно-исторического и типологических методов. Типологический метод, находящийся в основе сравнительно-исторического литературоведения, используется для выявления типовых соответствий и национального своеобразия англо-американской и русской культур. Мы также применяем историко-генетический метод для установления генетических связей «деревенской прозы» с русской классической литературой и мировой
13
литературой в целом. Диссертационное исследование, таким образом, исследует вопросы, входящие в сферу сравнительного литературоведения.
Методологическую основу исследования составили труды В.М. Жирмунского, М.П. Алексеева, М.М. Бахтина, Ю.М. Лотмана, Ю.Д. Левина, Р. Барта. Работы психолога Карла Густава Юнга и его теория архетипа как сквозной модели, первоначального образца, существующего на уровне коллективного бессознательного и воплотившегося в литературе в виде мифов, легенд и т.д., взяты нами за основу при исследовании литературного архетипа Деревня. В работе также используются данные об архетипических формах национального самосознания, разработанные российскими исследователями А. Большаковой [138] и Е. Мелетинским [197]. Теория архетипа, широко используемая в литературоведении, позволяет, на наш взгляд, с одной стороны, выявить генетико-типологические схождения в литературе России и Запада, а с другой стороны, увидеть место русской «деревенской прозы» в мировом литературном процессе.
К современному диалогу литературных критиков России и Запада о «деревенской прозе», и в целом о литературе неотрадиционализма, нам показалось необходимым привлечь также материалы работ русских философов Н. Бердяева и С. Булгакова. Их предостережения начала XX века о неизбежной трагической развязке революционных событий, предсказания о возможных путях развития России и русского общества, мысли о русском народе, крестьянстве, взаимоотношениях народа с интеллигенцией, высказанных еще до Октябрьской революции и опубликованных в сборнике «Вехи» в 1909 году, представляют интерес как дополняющие исследование с философско-исторической точки зрения.
Исследование русской литературы за рубежом продолжалось и в советское время, но если творчество русских писателей - классиков XVIII, XIX и начала XX века зарубежными литературоведами в значительной мере
14
изучено, то литературе советского периода повезло в этом отношении меньше. В советскую эпоху страна оказалась изолированной от остального мира.
В послевоенный период, в течение нескольких десятилетий зарубежные слависты сталкивались с различными препятствиями при изучении произведений советской литературы. Американская исследовательница К. Партэ утверждает, что даже в СССР не было не только доступа ко всему корпусу литературных текстов, но даже и информации об их существовании, в течение долгих лет просто невозможно было открыто говорить о ряде произведений и писателей [102, с. 143]. В списке тем, вызывающих трудности в советскую эпоху, цензура занимала лидирующее место. Один из западных исследователей пишет, что те, кто пытался понять систему извне, работали тихо, без преимуществ архивного доступа и со случайными возможностями подтвердить свои находки: «Система была неизвестна официально и засекречена. Позднее оказалось, что мы были правы, предполагая, что прикасаемся только к верхушке айсберга» [171, с. 385].
Такие явления литературной жизни, как «самиздат», «тамиздат», эмигрантская литература, способствовали тенденциозности литературного процесса и также препятствовали созданию целостного и достоверного представления о жизни в советском обществе. Другими словами, создание образа русского национального мира для зарубежного читателя было осложнено в силу многих причин. Литература, публиковавшаяся в Советском Союзе официально, прошедшая цензуру, по мнению большинства литературных критиков на Западе, обладала не столько художественной, сколько идеологической значимостью [102, с. 13; 163, с. 243].
Зарубежные исследователи признают, что какая-то часть советских писателей стала известной на Западе благодаря своим политическим убеждениям [163, с. 235]. Так, например, журналистка из Великобритании С. Лейрд, как и многие западные литературоведы, не ставит знака равенства между талантом русских писателей и их политическими убеждениями, больше
15
того, она даже считает, что ярлык «политического мученика», пострадавшего за убеждения, мешает по-настоящему оценить уровень мастерства писателя: «Если преследование писателей, отъезд многих из них на Запад принесли горькую известность этим самым людям, в то же время это некоторым образом исказило наше понимание русской литературы как таковой. Русских писателей читали не за их вклад в искусство, а за их политические взгляды. Внимание, естественно, было приковано к тем, кто напрямую критиковал режим и кто впоследствии больше страдал. Существовала тенденция разводить на абсолютно противоположные полюса «диссидентов», осевших на Западе, и «конформистов», которые строго придерживались линии партии у себя дома. Все же среди тех, кто был изгнан из страны, не все были несомненными политическими борцами; во многих случаях их «диссидентство» было просто убеждением, что искусство должно быть свободным от идеологических директив любого рода» [214, с. XIII]. В постсоветское время некоторые критики стали предъявлять обвинения тем писателям и поэтам, которые, получив отказ в публикации своих произведений в СССР, присваивали себе роль политических мучеников. В российской критике существовало также мнение, что некоторые представители искусства умело использовали эту ситуацию для приобретения соответствующей репутации. Критик В. Бондаренко вспоминает о системе избирательной дозволенности для немногих — на фоне вынужденного молчания большинства [31, с. 431].
В своей книге «Голоса русской литературы» С. Лейрд утверждает, что после войны новости о русской литературе приходили на Запад в основном с политическими скандалами. «Унижение Бориса Пастернака, суд над Иосифом Бродским и его изгнание из страны, арест Синявского и Даниэля, гонения и преследование Солженицына за его публичное разоблачение советского режима, - всё это снискало им международную славу» [214, с. ХШ].
Как и многие критики литературы, английская журналистка С. Лейрд считает, что понимание творчества советских писателей и других деятелей
16
культуры невозможно вне исторического контекста, и в то же время именно условия, в которых развивалось их творчество, способствовали привлечению к ним внимания и их славе за границей: «В конце 70-х и начале 80-х годов удушливая атмосфера цензуры и репрессий вынудила целую плеяду многих талантливых писателей, музыкантов, танцовщиков балета, художников и кинорежиссёров протестовать и уезжать. Никогда ещё, возможно, ни одна страна в мире так эффектно не добивалась такого пристального к себе внимания, как Россия в сумерках брежневской эры» [214, с. XIII].
Атмосфера обоюдных враждебности и недоверия продолжала влиять на развитие литературных отношений между Советским Союзом и Западом и в 1980-е годы. В 1988 г. в «Огоньке» была напечатана статья американского ученого Карла Сагана «Наш общий враг». Таким врагом, способным привести к взаимному уничтожению, он считает обоюдную враждебность и недоверие, основывающиеся на «образе страны». В свою очередь этот образ строится на фактах истории. В нашей истории одним из моментов, вызывающих наибольшее недоверие американцев, Карл Саган видит концепцию неизбежности мировой революции. «В глазах многих американцев коммунизм означает бедность, отсталость и ГУЛАГ в награду за высказывание своего мнения, жестокое подавление человеческого духа и жажду покорить весь мир» [76, с. 133].
Напряженность жесткого соревнования с Западом, ставшая еще более ощутимой в 1980-е годы, повлекла окончание холодной войны. А. Уткин пишет: «когда к власти на Западе пришли более склонные к самоутверждению лидеры - М. Тэтчер (1979), Р. Рейган (1981), Г. Коль (1982), надежды Москвы на мир с Западом развеялись окончательно» [138, с. 428]. В эти годы советская пропаганда настолько демонизировала образ Запада, что это вызвало соответствующую реакцию у многих интеллигентов: они бросились в другую крайность, теряя историческое чутье и критическое восприятие действительности [138, с. 438]. Русолог С. Хантингтон писал, что с крушением
17
коммунизма и Советского Союза политико-идеологическое взаимодействие между Западом и Россией оборвалось. Русские перестали действовать как марксисты и начали вести себя как русские, еще больше увеличивая разрыв между Россией и Западом [210, с. 141].
Политика продолжала оказывать влияние на литературу и в эпоху перестройки. Н. Шнайдман в книге «Русская литература 1988-1994 годов. Конец эры» довольно подробно рассказывает о политических изменениях в нашей стране, повлекших за собой реформы во всех остальных областях, включая и литературу: «С приходом перестройки, демократии и гласности была отменена цензура, перестал существовать прежний состав Союза писателей, на литературной сцене появились новые имена. Однако в постсоветскую эру литература до определенной степени продолжала отражать общественную и идеологическую атмосферу в стране» [250, с. IX]. Это мнение подтверждает теоретик литературы Гари Сол Морсон: «В свете советского и восточно- европейского опыта слависты переживают трудное время, сталкиваясь с чрезмерной политизацией современной критики. Преобладающим в советских критических статьях остается политическое направление - замена всех эстетических категорий на политическую, а результатом является работа оцепеневшего ума. Почему политизация должна быть более приемлемой, чем психологизм, бихевиоризм или любая другая форма направления? Предсказуемость результатов политизации делает такой подход похожим на предписание к скуке» [231, с. 227]. Уважаемый за рубежом литературовед высказал эти слова уже в послесоветские, 1990-е годы, когда в России все еще существовал диктат идеологии над анализом литературного произведения. Определение, данное в советском учебнике 1963 г. о том, что «в основе нашей науки о литературе лежит прежде всего понимание литературы как идеологической деятельности человека, познающего и оценивающего действительность в определенной исторической обстановке» [131, с. 388], было все еще актуально и в конце двадцатого столетия. Г.С. Морсон доказывает, что |
