3.1. Введение в проблему 204
3.2. Стихотворение-сравнение: Проблема композиции 251
3.3. Стихотворение-аллегория и стихотворение-символ: Проблема семантики 323 Выводы 338 Общие выводы 343 Список использованной литературы и примечания 346
ВВЕДЕНИЕ
Актуальность темы. Метафора никогда не была обойдена гносеологическим вниманием: ее теоретическая история насчитывает не одно тысячелетие и вобрала в себя многонациональный и разнообразный опыт ее изучения. Среди персонифицированных создателей этой истории Аристотель и Квинтилиан, Анандавардхана и Бхамахи, ал-Джурджани и Шабистари, Гервасий Мельклейский и Эберхард, У.Оккам и П.Рамус, Дж.Вико и Г.В.Ф.Гегель, А.Потебня и Ал-р Веселовский, Ортега-и-Гассет и Цв.Тодоров, Э.Кассирер и М.Блэк. Однако даже краткое обозрение наиболее значительных учений о метафоре может увести от интересующей нас проблемы. Кроме того, в этом нет необходимости, поскольку конспективное изложение истории метафоры как поэтологической и риторической категории содержится в книгах: "Мысль. Слово. Метафора: Проблемы семантики в философском освещении" К.Жоля (Киев, 1984), "Проблемы литературной теории ' в Византии и латинском средневековье" (Москва, 1986), "Основные категории классической индийской поэтики" П.Гринцера (Москва, 1987) и других. И все же, несмотря на огромный диахронический опыт исследования метафоры, она постоянно предъявляет коллективному уму все новые и новые проблемы, поддерживая в нем тем самым постоянное гносеологическое напряжение. И дело не только в привычном этому объяснении, подсказанном усложнением представления об ее функциональных возможностях, проявляющихся по сути во всех сферах человеческого существования, как перцептивных, так и агентивных, что невольно способствует созреванию идеи панметафоризма. Дело в другом. Изучение метафоры всегда происходило в разной мере опосредованное™ в связи с постижением
структуры и содержания сознания как такового, в чем никак нельзя усмотреть рефлекторную прихоть мышления, поскольку метафоричность относится к основополагающим атрибуциям постмифологического сознания, она придает последнему онтологическую устойчивость, что подтверждается всей практической деятельностью сознания, прежде всего, образопорождающей. На наш взгляд, в 20 столетии метафора все настойчивее увязывается с проблемой самоидентификации сознания, что ведет к прояснению ее глобального значения, равновеликого разве что тому, какое имел миф для сознания архаического. Косвенным свидетельством признания роли метафоры в разных жизнепроявлениях сознания могут служить такие ее определения, как "базисная" (Э.Мак-Кормак), "ориентационная", "онтологическая" (Дж.Лакофф и М.Джонсон), "терапевтическая" (Д.Гордон) и т.д. Иначе говоря, метафора уже давно реализует право быть объектом не только собственно филологических интересов, и ее комплексное изучение обусловило близкую вероятность формирования самостоятельной научной дисциплины - метафорологии, вполне соответствующей в своей целевой установке интегративным побуждениям современного научного мышления. Симптоматическим подтверждением актуальности создания "интертеории" (С.Крымский) метафоры является устойчивый интерес к ней таких междисциплинарных научных направлений, как структурализм, семиотика, когитология, символология и неориторика ("Теория метафоры", Москва, 1990; "Общая риторика" Ж.Дюбуа и др., Москва, 1986). В этом плане чрезвычайно важным представляется активизация исследовательских усилий в каждой из отраслей метафорологии — лингвистической,
философской, психологической, логической и т.д., и конечно лее, литературоведческой.
Что касается последней, то она имеет собственную длительную и плодотворную историю развития. Однако ее нынешнее состояние можно не без некоторой полемичности диагностировать как неудовлетворительное. Это тем более справедливо в отношении к отечественной литературоведческой метафорологии. Основную причину этого,' на наш взгляд, можно усмотреть в том, что содержательный потенциал ее объекта исследования все еще ограничивается компетенцией дескриптивной поэтики и стилистики, которые, будучи позитивистскими по своему характеру, могут и обязаны играть подготовительную, а следовательно, вспомогательную роль в процессе формирования концептуализированного понимания метафоры. Поэтому задача современных изысканий в этой области заключается не столько в наращивании знаний, обобщающих проявленные элокутивные возможности тропаических фигур, а в выработке единой поэтологической концепции метафоры как универсальной формы художественного мышления с тем, чтобы в содружестве со смежными с литературоведением науками принять ответственное участие в создании общей теории метафоры.
Опорной проблемой в этом проекте оказывается проблема, вынесенная в название диссертационного исследования. Соотнесение метафоры с произведением как таковым, в котором литературоведческая рефлексия, регламентированная системой специальных дефиниций, находит свое изначальное и окончательное гносеологическое оправдание, способствует содержательному обогащению как понятия метафоры, так и других понятий и категорий поэтики произведения, и прежде всего, осознанию конструктивной
роли метафоры в осуществлении произведения как художественного целого. Такое качественно иное осмысление метафоры придает ей оптимальный статус в структуре литературоведческого знания, тем самым возникают реальные предпосылки для системного обобщения накопленного опыта ее изучения, а следовательно, и для инициативного участия в комплексном решении проблемы метафоры.
Связь работы с научными программами. Работа исполнялась в соответствии с межведомственным научным планом Министерства образования Украины (номер госрегистрации 01910034116).
Цель и задачи исследования. Предпринятое в диссертационной работе аналитическое соотнесение метафоры и произведения ставит своей стратегической целью выявление разноплановых моментов их теоретического и практического схождения. Свою содержательную конкретность эта цель обретает в сквозной для всего исследования установке на освещение функциональной роли метафоры в осуществлении произведения как художественного целого.
Реализация этой установки предполагает решение трех взаимосвязанных задач, каждая из которых соответствует предметному аспекту поставленной проблемы. Первая задача -структурно-типологическое сопоставление метафоры и произведения как такового. Вторая задача - раскрытие функционального содержания метафоры в контексте исторической смены типов художественной целостности произведения. Третья задача -определение значения метафоры в конструировании художественной целостности лирического произведения. Выбор стихотворения-метафоры в качестве основного объекта исследования объясняется тем, что оно является наиболее репрезентативным подтверждением практического участия метафоры в становлении структурно-
смыслового единства произведения. С одной стороны, каждая из этих задач характеризуется достаточной целевой самостоятельностью и потому претендует на отдельное, композиционно развернутое решение, с другой стороны, предложенная последовательность решения этих задач соответствует градационной конкретизации целевой установки исследования, и с третьей стороны, комплексное единство задач отвечает содержанию поставленной цели исследования.
Научная новизна работы заключается, во-первых, в самой постановке проблемы исследования метафоры и произведения в их разноаспектной соотнесенности; во-вторых, в установлении типологического сходства структуры метафоры со структурой художественного произведения, в частности, в выявлении многосторонних связей метафоры с основными факторами и носителями целостности художественного произведения (методом, жанром, стилем, сюжетом и т.д.), взятыми в генетическом, мировоззренческом, гносеологическом, рецептивном и других планах их теоретического осмысления, что способствует содержательному обогащению этих понятий; в-третьих, во внесении существенных корректив в понимание функционального участия метафоры в осуществлении художественной целостности произведения, в частности, лирического (теоретические выводы о значении метафоры в создании структурно-семантического единства лирического произведения основываются на анализе стихотворений Е.Баратынского, А.Пушкина, М.Лермонтова, Ф.Тютчева и других русских поэтов, тексты которых впервые интерпретируются именно как стихотворения-метафоры); в-четвертых, в осознании содержательного многообразия взаимоотношений между метафорой и
8
литературными направлениями (течениями). При этом следует особо подчеркнуть оригинальный характер - описанной модели метафорообразования; вводимого в научный обиход понятия виртуального, позволяющего переосмыслить традиционное представление о художественном образе, в частности, метафорическом, о произведении как художественном целом, о стиле и композиции; а также понятия "рефлективного персонализма" как парадигмы художественности постклассицистического периода литературного процесса; раскрытия связи метафоры с историческими типами художественной целостности произведения - жанровым и стилевым.
Практическое значение полученных результатов определяется возможностью их использования в ходе дальнейшего обсуждения проблемы "метафора и произведение", при разработке учения о целостности произведения, в жанрологии и стилистике, при создании исторической поэтики метафоры, при решении многих вопросов, относящихся к компетенции художественной гносеологии и коммуникации, при освещении проблемы стадиализации литературного процесса. Помимо собственно научного значения опыт исследования обозначенной в названии диссертационной работы проблемы может принести практическую пользу в вузовском чтении общих и специальных лекционных курсов (Теория литературы, Анализ лирического произведения, История русской поэзии и др.).
Апробация результатов диссертации происходила на кафедре румынской и классической филологии (секция теории и истории мировой литературы) Черновицкого госуниверситета, в отделе теории литературы Института литературы им.Т.Г.Шевченко НАН Украины. Различные тематические аспекты диссертационного исследования
освещались и обсуждались на Международных (Донецк, 1992, 1996, 1998; Львов, 1993), Всесоюзных (Пермь, 1991), Республиканских (Кировоград, 1989; Черновцы, 1992; Харьков, 1996) и других научных конференциях.
Публикации. Основные положения диссертации изложены в 15 публикациях общим объемом 20 печатных листов. Из них: 1 монография, 8 статей в научных изданиях и 6 тезисов.
10
РАЗДЕЛ I. ПРОИЗВЕДЕНИЕ КАК ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ЦЕЛОЕ В КОНТЕКСТЕ МЕТАФОРЫ
Мысль о соотносимости метафоры и произведения периодически оживляется в литературоведческом сознании. Например, Ю.Лотман прямо заявляет: "то, что принято называть тропами, ... представляет собой всеобщий закон поэтического текста"1. Однако она все еще имеет периферийное как для теоретической, так и для исторической поэтики значение и не получает должной, развернутой аргументации. В общем это объяснимо тем, что содержание литературоведческих понятий (особенно традиционных) регламентировано их "правовым статусом" в иерархии научных дефиниций, несмотря на ставшее уже привычным понимание исторической относительности каждого из них и системных связей между ними во всей ретроспективе их существования. И для того, чтобы по крайней мере ослабить системную нормативность понятий, необходим определенный процедурный сдвиг в структуре профессионального мышления.
Вероятность такого сдвига заложена в идее П.Фейерабенда, являющейся симптоматичным свидетельством зрелости современного научного сознания. В своей работе "Избранные труды по методологии науки" П.Фейерабенд пишет: "Все методологические предписания имеют свои пределы, и единственным правилом, которое сохраняется, является правило "все дозволено"2. Ценность этого суждения заключается как в собственно теоретическом содержании, так и в его ассоциативных значениях.
Во-первых, вряд ли можно инкриминировать П.Фейерабенду ниспровержение методологии как таковой, поскольку он не пытается
11
избежать обычного логического "капкана": отказ от методологии уже сам по себе является методологической установкой. Вряд ли можно обвинить П.Фейерабенда и в провокации интеллектуального хаоса, и в оправдании дурного своеволия теоретика. Пафос оптимистического нигилизма П.Фейерабенда связан с неприятием всякой методологической ангажированности исследователя, которая обусловливает инерцию его научной рефлексии. А потому, в частности, это суждение не исключает предостережения от вульгарной прагматизации методологической идеи, от практикуемого отождествления ее с методикой научного анализа литературных явлений, тем самым подчеркивая ее подлинную компетенцию - быть парадигмой научной теории.
Во-вторых, допустимо признать фейерабендовскую "вседозволенность", обозначившую "пограничную ситуацию" в развитии методологической традиции, в качестве той высокой нормы, которая позволяет осознать эту традицию во всем объеме ее ретроспективного содержания, что имеет не только исключительно важное историографическое, но и прогностическое значение, поскольку дает воможность теоретическому литературоведению обрести инициативную мобильность перехода от "запаздывающего обмысливания к предвосхищающему мышлению"3. Иначе говоря, признание методологических концепций (как предшествовавших, так и современных П.Фейерабенду) "сектантскими", а потому исторически относительными, не означает методологического вакуума. Наоборот, фейерабендовская "вседозволенность" с вполне достаточной вероятностью позволяет смоделировать и представить некое исследовательское пространство, и остраненное (по отношению к традиционным методологическим концепциям), и методологически
12
насыщенное возможностью свободного научного рефлектирования. По сути речь идет о методологическом мифе, соответствующем толерантному характеру современного сознания и эссеистическому стилю его выражения. Его онтологическим обоснованием является равновеликая ему идея мирового единства, определяющая горизонт гносеологической деятельности методологически свободного сознания.
Реальные ' же контуры этой • деятельности обусловливаются формой субъектно-объектных отношений. В связи с чем возникает проблема поиска такого модуса этих отношений, содержание которого было бы опосредовано неометодологическим контекстом. Предварительное понимание этой проблемы подсказывает условия и некоторые моменты ее решения.
Во-первых, каждый из участников гносеологического диалога нуждается в предельном осознании своего потенциала, своего собственного "горизонта ожидания" (Г.Яусс), и эта априорная оптимализация их содержания, приведение их, так сказать, в полную предстартовую готовность к гносеологическому партнерству достигается воспроизведением в субъекте и объекте порождающих их идей - соответственно - методологической свободы и мирового единства.
Во-вторых, и субъект, и объект должны заключать в себе целевую установку на своего диалогического партнера, находя в нем необходимую опору для своей самореализации. Иначе говоря, гносеологическая игра между ними предполагает развитие каждого из них в контексте другого, в результате чего происходит субъективизация объекта4 и объективизация субъекта, или точнее -персонифицированное осмысление первого и воплощение
13
рефлективной энергии второго, а в целом - происходит конструирование нового, относительно самодостаточного объекта. Этот процесс литературоведческого (шире - гуманитарного) познания типологически сходен процессу художественного мышления. Как пишет С.Вайман, "понимание образа выступает в форме образа понимания, теоретическая идея - в облике "персонажа" критического высказывания"3. В частности, ' он соответствует логике метафорообразования, что позволяет использовать ее в качестве методического алгоритма при исследовании интересующих нас
объектов. Начнем с метафоры.
* * *
История метафорологии хронологически совпадает с историей теоретического литературоведения, и ее хотя бы краткое изложение и критическое осознание потребовало бы отдельных и длительных усилий, не оправданных содержанием основной проблемы, обсуждаемой в этой главе. Однако отказ от специального обращения к теоретической истории метафоры не означает "любительского" пренебрежения ею. Исследование метафоры через призму произведения предполагает особое, остраненное отношение к этой истории, отношение, при котором, во-первых, предшествующий опыт ее осмысления интегрируется в мнемоническом образе метафоры, равновеликом всему теоретическому объему этого понятия в его современном, состоявшемся понимании, а во-вторых, возникает априорный, проективный образ метафоры как объекта познания, содержащий в себе контурный прогноз ее оптимальных возможностей и значений.
Балансирование сознания между мнемоническим и проективным образами метафоры-объекта типологически сходно
14
процессу метафоризирования. Такое сопоставление покажется чрезмерным, если не понимать, что мнемонический образ легко уподобляется по значению лексическому содержанию слова (понятию) как коммуникативной опоры этого процесса, а проективный - вероятному метафорическому аналогу словесного понятия. Это балансирование может завершиться новым или корректирующим пониманием объекта-метафоры. Тем самым окончательно разрешается ситуация, о которой писал Кант: "Когда мы размышляем о предмете, мы всегда уже должны судить предварительно и как бы уже предвосхищать познание, которое еще только будет достигнуто путем размышления"^.
Что же касается эвристической пользы от сопоставления метафорического и научного мышления, то она заключается в следующем. Сопоставление позволяет сформироваться пониманию того, что "опрошенный", как бы вновь ставший "вещью в себе" объект-метафора создает вокруг себя поле виртуальности, обусловливающее возможность интенсифицировать содержательность метафоры до выявления ее типологического сходства с произведением.
Элементарный акт восприятия метафоры легко расподобляет ее на две ипостаси - форму и содержание. Под формой мы понимаем систему функциональных отношений, которые осуществляются между структурными составляющими метафоры: "предметом" (объектом образной рефлексии), "предикатом" (объектом, с которым соотносится "предмет") и "аргументом", мотивирующим "сходство несходного" между ними. Содержание же можно определить как резонанс смысловых отношений между структурными составляющими метафоры.
15
Стало привычным утверждать органическое единство содержания и формы, классически сформулированное Гегелем: "содержание есть не что иное, как переход формы в содержание, а форма есть не что иное, как переход содержания в форму" . Действительно, "формосодержание" (А.Белый) обеспечивает метафоре "самодостаточную целостность" (Гегель), и эта центростремительная устойчивость метафоры позволяет признать за ней статус изнутри завершенного события, относительно независимого не только от семантизирующих его контекстов, но и от заключенной в нем телеологической установки автора. Поэтому метафора не только может изыматься без особого ущерба для ее самости из текста, как и отдельное произведение автора из метатекста его писательского наследия, но и быть малым, как моностих, стихотворный лозунг, афоризм и др., жанром творчества (вспомним опыт Ю.Олеши по созданию "депо метафор"). Поэтому она, как и произведение, не поддается пересказу, но передается в цитатном исполнении, поэтому она, как и произведение, способна породить ряд смысловых подражаний и т.д.
Но с другой стороны, форма и содержание стремятся к центробежной автономизации. Действительно, реципиент, благодаря соотносительности формы и содержания, способен без особых усилий попеременно акцентировать свое внимание на каждом из них, убеждаясь в условном характере первой и безусловном - второго. Он осознает сближение двух явлений, с одной стороны, как нечто сконструированное, искусственное (артефакт), а с другой, - как нечто "натуральное", субстанциальное, и это внутриметафорическое напряжение создает тот игровой эффект, о котором писал Ю.Лотман: "Играющий должен одновременно и помнить, что он участвует в
16
условной (не подлинной) ситуации (ребенок помнит, что перед ним игрушечный тигр, и не боится), и не помнить этого (ребенок в игре считает игрушечного тигра живым)". И дальше: "Искусство игры заключается именно в овладении навыком двупланового поведения"9. Таким образом, речь идет не о расщеплении метафоры, а о ее бинокулярном, сбалансированном восприятии, являющемся обязательным условием ее осуществления как художественного целого. Однако выполнение этого условия все же не требует от человека каких-то особых усилий, не связанных с его природным мышлением, и человек отдается метафорической игре с безоглядной доверчивостью. Не вдаваясь в объяснительные подробности этого феномена, заметим лишь, что склонность человека к метафоризированию воспитывалась и всегда поддерживалась насквозь игровой культурой , и в этом плане метафора является исключительно естественной фигурой мышления, тем более художественного, воплощающейся в любом природном материале -дереве, глине, камне и др., в частности, в таком оприродненном сознанием материале, как слово. Мало того, метафора является естественной мерой игровой деятельности художественного мышления, способного не только к уважительному производству все новых и новых игровых форм культуры (классический период), но и к нигилистической игре-бунту против них (модернизм), и наконец, к иронической игре с ними (постмодернизм). Конечно, метафора не может предохранить художественное сознание от игрового своеволия, выражающегося в разрушении скоординированного единства условного и безусловного, чреватого - соответственно - либо формальным, либо содержательным натурализмом, но сохраняя в себе, несмотря на все перипетии собственной эволюции,
17
гармоническое равновесие между условным и безусловным, которое, будучи основополагающим признаком классической игры, определяет, в частности, общий характер художественного мимесиса в его традиционном проявлении, она (метафора) обретает значение внутреннего образца игровой деятельности художественного сознания. Это позволяет использовать метафору в роли инструментальной модели, с помощью которой можно описать характерные для произведения классического типа отношения между формой и содержанием, не утратившие привычного для них диалектического напряжения условного и безусловного и преломляющихся в различных аспектах художественного целого -сюжетном, жанровом и др.
Игровой характер метафоры позволяет выявить прежде всего особый семантический оттенок в отношениях между формой и содержанием. Так, форма оказывается ведомой в акте восприятия, поскольку она выполняет обязанности правил игры, без соблюдения которых содержание метафоры останется невостребованным. Как пишет Х.Редекер, "форма не только соответствует содержанию, но и выполняет функцию передачи содержания другим людям"11, и в этом смысле, принадлежа к "объективированной системе ожиданий"12 художественного целого, она является непременным условием рецептивного осуществления последнего. Свое функциональное предназначение форма способна исполнить благодаря присущей ей коммуникативной содержательности, априорно независимой от содержания конкретной метафоры, что свойственно форме вообще в ее традиционных модификациях (напр., метр, жанр). Именно этот коммуникативный потенциал формы и обеспечивает вероятность |
