ВВЕДЕНИЕ. ДРЕВНЕРУССКИЙ ТЕКСТ СЛОЖНОЙ СТРУКТУРЫ: МОДЕЛИ ФОРМИРОВАНИЯ И ПУТИ РЕКОНСТРУКЦИИ
Диссертационное исследование объединяет в себе результаты филологических разысканий, проводившихся на материале памятников, принадлежащих разным жанрам и уровням древнерусской письменности. Предметом анализа в первой главе диссертации служит текст Новгородской первой летописи; во второй — «Повесть временных лет»; в третьей — сочинения Владимира Мономаха; в четвертой — княжеские акты Великого Новгорода. Соединение очерков, посвященных столь разным текстам, может показаться носящим искусственный и случайный характер. Казалось бы: что общего между киевской Начальной летописью и новгородским «Уставом о мостех»? Или между «Поучением» Мономаха и Мстиславовой грамотой ИЗО г.? Тот факт, что все эти памятники были созданы на восточнославянской территории в древнерусскую эпоху, сам по себе не предполагает их совместного рассмотрения. Более того, очевидно, что тексты, анализируемые в каждой из четырех глав, могли бы стать, а некоторые уже не раз становились предметом монографического исследования и что в рамках настоящей работы они не могут быть проанализированы с той степенью полноты, какой каждый из них в отдельности заслуживает. Неизбежной при такой композиции работы фрагментарности анализа не оправдывает и наличие конкретных «сюжетных» переплетений и связей между составляющими диссертацию очерками: такого рода связи пронизывают древнерусскую письменность в целом.
И все же предлагаемое на суд читателя сочинение является далеко не механическим соединением разрозненных очерков, но обладает — так, во всяком случае, кажется автору — определенной внутренней целостностью. Эту целостность ему сообщает, с одной стороны, принципиальное сходство задач, которые ставит перед исследователем столь разнородный на первый взгляд материал, а с другой — общность подхода и методов, используемых для решения этих задач.
Анализируемые в диссертации тексты объединяет ряд общих признаков.
Во-первых, все эти тексты были созданы или, по крайней мере, начали формироваться в домонгольскую эпоху.
Во-вторых, все они являются оригинальными произведениями восточнославянских авторов.
В-третьих, исследуемые в диссертации тексты — в отличие, скажем, от восточнославянских житий или служб русским святым — не принадлежат к традиционным жанрам церковнославянской книжности, составляя, так сказать, наиболее «оригинальную» сферу оригинальной древнерусской письменности. Удовлетворяя специфические культурные запросы и практические нужды древнерусского общества, эти тексты никогда не выходили в своем бытовании за пределы Руси; с точки зрения организации церковнославянской литературы, они образовывали ее периферию или же вообще находились за ее пределами. Но именно этот локальный характер придает рассматриваемым произведениям основополагающее значение как памятникам национальной истории и языка, делает их хрестоматийной «классикой» древнерусской письменности и литературы.
В-четвертых, почти все исследуемые тексты (за исключением Мстиславовой грамоты ИЗО г., представляющей, впрочем, в данном отношении особую проблему) дошли до нас не в оригиналах, а в списках, как правило значительно отстоящих от эпохи создания текста; это противопоставляет их такой специфической категории оригинальных древнерусских памятников, как берестяные грамоты.
Наконец, в-пятых, рассматриваемые в диссертации тексты, прежде чем отразиться в дошедших до нас списках, прошли более или менее длительный путь формирования, в ходе которого их объем постепенно увеличивался, а состав усложнялся. Являясь плодом коллективного труда или же неоднократного обращения к тексту одного лица, эти памятники — одни в большей, другие в меньшей степени — представляют собой неоднородные в текстологическом отношении образования, содержат разновременные наслоения, интерполяции, перестановки, купюры и прочие следы редакторской деятельности.
Текстологическая гетерогенность, свойственная важнейшим памятникам оригинальной древнерусской письменности домонгольской поры, представляет для исторической русистики постоянно действующий «вызов», актуальность которого с течением времени только возрастает. Принципиальная ограниченность числа письменных источников древнейшего периода русской истории (берестяные грамоты составляют в этом отношении счастливое исключение), делает дальнейшее
продвижение в данной области возможным лишь за счет повышения информативности отдачи классических, многократно изучавшихся памятников. Текстологическая сложность этих памятников составляет в данном отношении один из главных потенциальных ресурсов. «Сложный» древнерусский текст, подобно геологической породе, заключает в себе в конденсированном виде информацию о всех этапах его сложения, и адекватная реконструкция истории такого текста качественно преобразует возможности его использования как исторического, лингвистического и литературного источника.
Насколько заманчивой является открывающаяся таким образом перспектива, настолько труднодостижимой оказывается всякий раз задача объективной реконструкции истории «сложного» текста. Главным препятствием, встающим на пути такой реконструкции, является невозможность достичь ее путем одного лишь сравнительно-текстологического анализа, гарантирующего, как принято считать, наиболее надежные результаты. «Поучение» Владимира Мономаха, дошедшее в единственном Лаврентьевском списке 1377 г., представляет в данном отношении крайний случай. Но и там, где текст сохранился в нескольких или даже во многих списках, возможности «внешней», сравнительной текстологии оказываются весьма ограниченными. Чаще всего момент разделения рукописной традиции на отдельные ветви и группы застает «сложный» текст уже на продвинутом этапе его становления, и текстологическая гетерогенность в полной мере характеризует уже реконструируемый архетип памятника. Дальнейшее продвижение вглубь истории текста оказывается осуществимым лишь путем внутренней реконструкции, возможности которой многими исследователями оцениваются скептически.
Скептицизм этот отчасти оправдан той картиной, которую на сегодняшний день представляют итоги разысканий в области истории древнерусского «сложного» текста. Нужно признать, что количество положительно доказанных утверждений, гипотез, которые бы разделялись большинством специалистов, в этой области крайне незначительно, а разброс мнений по одним и тем же вопросам, напротив, предельно широк.
Ярче всего это положение дел демонстрирует историография «Повести временных» лет (ПВЛ) — самого сложного из «сложных» текстов древней Руси. Реконструированная А. А. Шахматовым схема соотношения редакций ПВЛ и
предшествовавших ей летописных сводов является в настоящее время скорее достоянием университетских курсов истории древнерусской литературы, чем предметом сколько-нибудь широкого научного консенсуса. Попытки модификации этой схемы и альтернативные ей концепции происхождения Начальной летописи также остаются пока на уровне индивидуальных исследовательских экспериментов, не получивших сколько-нибудь широкой поддержки. Такое положение дел позволяет некоторым авторам говорить о затянувшимся кризисе, в котором пребывает восходящий к Шахматову «стратификационный» или «реконструктивистский» подход кПВЛ.
Обстоятельное теоретическое обоснование этой позиции принадлежит С. Я. Сендеровичу [2000]. «Признаки кризиса, — пишет исследователь, — заключаются не в том, что проблематика ПВЛ так и не вышла из области гипотетических построений — так обстояло дело с самого начала, — но в том, что ни одна новая гипотеза не оказалась лучше прежней. Эмпирический материал настолько сложен, противоречив и при этом кардинально недостаточен, что каждый исследователь создает свою собственную фрагментацию текстов на основе выбранных им ограниченных критериев или выбирает некоторый набор аргументов в массе возможных; споры последних лет все чаще движутся по кругу. Попытки расслоения ПВЛ, выяснения последовательности фаз ее складывания, различение в ней более ранних сводов, принадлежащих определенным летописцам, выделение ядер и протоядер — все это представляет собой сегодня поле разноречивых спекуляций, опирающихся на остроту ума исследователя даже без какой-либо попытки методологической строгости. <...> Когда начинают лущить луковку ПВЛ, то серединка исчезает. Или, если воспользоваться иной метафорой, мы летим, как Алиса, в бездонный колодец, прихватывая по пути пустые банки из под варенья, или скорее — пустые черепки»» [Сендерович 2000: 462]. В менее образной формулировке тот же приговор стратификационному подходу вывод выглядит так: «В случае древнерусского летописания ясно, что его начальный этап находится за пределами герменевтической плодотворности сравнительно-текстологического метода. В дискуссиях последних десятилетий стало ясно, что любое построение основывается на произвольном выборе аргументов и перетасовке прежних и является не более достаточным, чем любое другое предприятие подобного рода» [Там же: 468].
8
Альтернативу зашедшему в тупик «дифференцирующему» (стратификационному) подходу к ПВЛ С. Я. Сендерович видит в «интегральном» или «культурно-историческом» подходе, ориентированном на поиск тем и идей, связьшающих летопись как целое, определяющих ее «сквозную» историософскую концепцию. Акцент на «целостности» летописного текста составляет вообще характерную примету настоящего этапа в изучении ПВЛ и в разных теоретических преломлениях представлен в работах В. Я. Петрухина [2003], И. Н. Данилевского [2004], А. А. Шайкина [2005] и других авторов. Тот же отход от «реконструктивизма» в сторону «целостного» анализа наблюдается и в отношении других «сложных» текстов. На необходимости именно такого рассмотрения текста Новгородской первой летописи настаивает У. Швайер [1997], а Дж. Гини в новейшем монографическом исследовании «Поучения» Мономаха противопоставляет амбициозным попыткам реконструкции истории текста анализ его как литературного целого, в том виде, в каком «Поучение» дошло до нас в Лаврентьевской летописи [Гини 1993: 14, 94].
Не ставя под сомнение достижений «интегрального» направления (они особенно существенны в области выявления интертекстуальных зависимостей, связывающих отдельные пассажи летописи между собой и с их внелетописными источниками и прототипами), не будем забывать, что трактовка летописи (или любого другого «сложного» текста) как «целого» является в очень значительной мере вынужденным приемом, влекущим за собой искусственное упрощение (и, так сказать, «уплощение») предмета исследования. С другой стороны, в понимании того, что именно создает «целостность» летописного текста, сторонники «интегрального» подхода демонстрируют ту же множественность субъективных интерпретаций, которая так не устраивает их в «дифференцирующем» подходе. И. Н. Данилевский видит эту целостность во всепроникающем эсхатологизме ПВЛ, В. Я. Петрухин — в моделировании истории Руси по образцу библейской Священной истории; С. Я. Сендерович предлагает на роль «завершающей интегративной тенденции» ПВЛ некий «нативистский план», в равной степени обусловливающий расстановку акцентов в трактовке Начальной летописью истории христианизации Руси и ее династической истории; А. А. Шайкин, оперируя более традиционными литературоведческими категориями, находит общую историко-художественную концепцию ПВЛ в
объединяющей ее морально-политической и нравственной идее, в соответствии с которой история Руси делится на четыре эпохи.
Бегство из царства произвольного гипотезирования, каким представляется С. Я. Сендеровичу нынешнее состояние «дифференцирующего» подхода, оборачивается на деле еще более ярко выраженным субъективизмом. При всех несовершенствах «стратификационного» подхода, исследователь, работающий в его русле обладает одним бесспорным преимуществом — уверенностью в том, что объект его поиска действительно существует: присутствие в тексте ПВЛ разновременных напластований ни у кого не вызывает сомнений, между тем как утверждение о наличии в ПВЛ общего историософского плана, «завершающей интегративной тенденции», целостной композиции и т. д. само по себе является гипотезой, по отношению к которой те или иные конкретные трактовки этого единства являются уже гипотезами второго порядка.
Разумеется, оспаривать целесообразность поиска в ПВЛ сквозных тем и идей не приходится, тем более что на этом пути в последнее время получены весьма интересные результаты. При этом, если только не иметь в виду самых общих оснований существования летописного жанра или парадигматического значения библейской истории в целом для исторического самосознания Киевской Руси, речь должна идти в первую очередь о смысловых конфигурациях, присущих отдельным пластам текста и/или связывающих эти пласты друг другом. В этом смысле «культурно-исторический» подход не составляет альтернативы
«дифференцирующему», также предполагая определенную стратификацию текста. С этим, в принципе, согласен и С.Я. Сендерович, говоря о возможности новой стратификации текста в рамках культурно-исторической перспективы. «Эта перспектива реконструируется независимо от сравнительно-исторической перспективы. Она дает возможность различить в ПВЛ слои, не открывающиеся ни при каком другом подходе. Чрезвычайно интересным может быть то, как эти результаты позволяют пересмотреть традиционные проблемы стратификации ПВЛ, возникшие в рамках шахматовской перспективы. Ближе всего к истине мы будем, когда сможем найти пересечения обоих подходов, корректирующие друг друга» [Сендерович 2000: 494].
10
Как общую декларацию этот тезис нельзя не поддержать; непонятно только, о какой «корректировке» традиционной стратификации ПВЛ может идти речь, если итогом всех опытов в этом роде является лишь нагромождение субъективных гипотез, не поддающихся верификации. Что здесь корректировать: груду «пустых черепков»? С другой стороны, пока не видно, чтобы в рамках «интегрального» направления исследований наметились сколько-нибудь определенные контуры новой стратификации, о которой говорит С. Я. Сендерович.
К счастью, реальное положение дел в области реконструкции истории начального древнерусского летописания (а вместе с ней — и истории древнерусского «сложного текста» вообще) несколько отличается от картины, нарисованной С. Я. Сендеровичем. Тональность этой картины определяет принципиальный отказ исследователя от оценки альтернативных гипотез с точки зрения их достоверности. Занимая позицию «над битвой», Сендерович видит свидетельство кризиса «шахматовского» направления в самой множественности вариантов стратификации, предлагаемых часто «без какой-либо попытки методологической строгости». С тем, что стратификационному подходу к ПВЛ не хватает методологической строгости, нельзя не согласиться. Но именно это делает диагностируемый Сендеровичем кризис не столь глубоким, каким он видится со стороны. Множественность конкурирующих вариантов объяснения одного и того же эмпирического материала только тогда свидетельствует о кризисе научного направления, когда предложение этих вариантов осуществляется с соблюдением общепринятых правил выдвижения и критики научных гипотез. Если же «кризис» заключается в том, что эти правила регулярно нарушаются в ходе исследований, то выход из него следует искать не столько в кардинальном обновлении научной парадигмы, сколько в наведении элементарного порядка в научной дискуссии, приведении ее в соответствие с правилами «нормальной науки» (в смысле, вкладываемом в это понятие Т. Куном [1977]).
Принципы эти, как известно, заключаются в следующем. «Нормальная» научная гипотеза возникает из необходимости объяснения определенного соотношения эмпирических фактов, что отличает ее от догадок, основанных на допущении простой возможности некоторого положения вещей [Лурье 1977; Лурье 1981]. Основанием для выдвижения гипотезы, альтернативной уже существующей, может быть или предложение для той же совокупности фактов более простого и экономного
и
объяснения или обнаружение фактов, противоречащих ранее выдвинутой гипотезе. Гипотеза, ставшая объектом критики, остается жизнеспособной до тех пор, пока ее сторонники в состоянии отвести выдвинутые против нее аргументы. Гипотеза, подтвердившая свою жизнеспособность, не может быть игнорируема никакими другими построениями, оперирующими тем же эмпирическим материалом.
В отношении ПВЛ несоблюдение этих элементарных принципов, к сожалению, является нормой; историография начального летописания изобилует, с одной стороны, предположениями, не вызванными текстологической необходимостью (догадками, по классификации Лурье), а с другой — построениями, выдвигаемыми без оглядки на предшествующую традицию, принципиально не считающимися с ранее высказанными гипотезами. Такое положение дел в известной мере компрометирует стратификационный подход, но в то же время облегчает положение исследователя, желающего действовать по законам «нормальной науки». С этой точки зрения в истории изучения начального летописания вполне отчетливо разделяются магистральное движение идей и гипотез, связанных научной преемственностью, и маргинальные ответвления, эту преемственность нарушающие. Причем преемственность и принадлежность «мэйнстриму» определяются отнюдь не «верностью» шахматовской концепции (которая, как первое систематическое построение истории начального летописания, является неизбежной точкой отсчета современной научной традиции), а критическим осмыслением ее положений, осуществляемым, однако, по все тем же правилам «нормальной науки». При таком взгляде на вещи итогом разысканий нескольких поколений исследователей оказывается уже не груда «пустых черепков», но значительно расширившийся круг выявленных фактов и высказанных аргументов, которые, подтверждая, опровергая или взаимно корректируя друг друга, постепенно приближают к решению сформулированной А.А. Шахматовым задачи.
ПВЛ — замок с многозначным шифром, а реконструкция истории ее текста — сложнейшая комбинаторная задача, решение которой в принципе не под силу одному исследователю. Преемственность научной традиции дает возможность, включаясь в решение этой задачи, не начинать каждый раз с чистого листа: отдельные знаки «шифра» можно считать уже надежно установленными; целый ряд опробованных, но не оправдавших себя комбинаций следует исключить из числа возможных вариантов,
12
сузив тем самым поле дальнейшего поиска. В этом смысле даже заведомо ошибочные ходы на пути стратификации, становясь объектом критического анализа, приближают достижение цели.
Примером продуктивного обсуждения научной гипотезы, ведущего к надежному установлению стратификационной комбинации, может служить дискуссия вокруг гипотезы Шахматова о Киевском Начальном своде конца XI в., отразившемся в Новгородской первой летописи младшего извода. В то время как ряд периферийных положений этой гипотезы обнаружил свою недостаточную обоснованность, центральный тезис Шахматова о первичности текста НПЛ по отношению к ПВЛ в части до 6523 г. устоял против возражений на него В. М. Истрина [1924] (см. разбор этих возражений у Я. С. Лурье [1976: 96-99]) и был, с рядом важных уточнений, подтвержден в ходе проведенного О. В. Твороговым [1976] сплошного сопоставления текстов ПВЛ и НПЛ в указанных хронологических рамках.
Примером «отрицательной продуктивности» стратификационной гипотезы может служить реконструируемое Д. С. Лихачевым в качестве первоосновы ПВЛ «Сказание о первоначальном распространении христианства на Руси», созданное в Киеве в окружении Ярослава Мудрого [Лихачев 1947: 62-70]. Д.С.Лихачев с полным основанием констатировал наличие теснейших содержательных и стилистических связей между фрагментами ПВЛ, возводимыми им к этом у источнику. Однако с точки зрения их происхождения связи эти принципиально амбивалентны и могут в равной степени объясняться восхождением соответствующих фрагментов к некогда единому тексту и принадлежностью их перу одного позднейшего редактора. Текстологические аргументы, которые бы свидетельствовали в пользу избранной им первой возможности Д. С. Лихачевым приведены не были; положение, согласно которому первоначальное церковное сказание под пером позднейших летописцев насыщалось фольклорными подробностями, осталось не обоснованным. Между тем, в дальнейшем были обнаружены весьма яркие свидетельства обратного: в частности, в наиболее показательном в данном отношении рассказе о крещении Ольги церковно-«агиографические» фрагменты с редким единодушием трактуются в настоящее время исследователями как вторичные распространения первоначального рассказа, основанного на устном предании (ср. [Кузьмин 1977: 339; Мюллер 1988а: 85-96; Чекова 1993: 13; Баловнев 2000: 000; Шайкин 2005: 50-58]). Это соотношение следует
13
относить к числу надежно установленных фактов истории текста Начальной летописи; что же касается гипотезы Д. С. Лихачева, то числить ее среди реально конкурирующих между собой вариантов стратификации ПВЛ в настоящее время не приходится (ср. последовательную критику этой гипотезы в [Баловнев 2000]).
Случай с крещением Ольги демонстрирует принципиальную возможность достижения научного консенсуса в вопросах стратификации текста ПВЛ. Главной задачей дальнейшего развития стратификационного подхода должно стать расширение этой «территории согласия», могущей составить основу для объективной реконструкции истории текста.
Для решения этой задачи стратификационный подход обладает еще очень значительными неиспользованными ресурсами. Утверждение, будто эмпирический материал, которым располагает исследователь Начальной летописи, принципиально недостаточен для ее объективной стратификации, следует скорректировать: материал этот не столько недостаточен, сколько пока недостаточно востребован и отрефлектирован. Это относится не только к сферам языка и структуры текста, текстологическое освоение которых пока переживает свой начальный этап (см. ниже), но и к такой традиционному материалу текстолога, как сравнительные данные. Расхожее представление о том, что ограниченные возможности сравнительно-текстологического метода в отношении ПВЛ давно исчерпаны (в чем С. Я. Сендерович видит главное «ограничение шахматовской перспективы» [Сендерович 2000: 471]) решительно не соответствует действительности. Достаточно сказать, что два новейших опыта реконструкции архетипического текста ПВЛ, предпринятые Д. Островским [2003] и Л. Мюллером [2001], исходят из ошибочной схемы соотношения основных ветвей рукописной традиции памятника, не отражающей контаминированного характера текста Радзивилловской летописи [см. Гиппиус 2002: 74-89; Назаренко 2002]. Поскольку на той же стемме основывается и критика Л. Мюллером гипотезы Шахматова о «третьей» редакции ПВЛ [Мюллер 1967], признание факта контаминации неизбежно влечет за собой новый виток в обсуждении проблемы редакций памятника (см. раздел 2.1 диссертации).
И все же главный резерв стратификационного подхода составляет не внешняя, сравнительная, а внутренняя реконструкция. Как уже было сказано, возможности этого метода многими авторами расцениваются скептически; в частности, уже неоднократно
14
упоминавшийся Я. С. Лурье, по существу, отказывает выводам, полученным путем внутренней реконструкции, в праве называться гипотезами, относя их к области догадок. Между тем, как и для истории языка, для истории текста внешняя и внутренняя реконструкция являются полноценными методами, в равной степени способными приводить к восстановлению объективной картины исторического развития изучаемого объекта. Скепсис в отношении возможностей внутренней реконструкции как метода историко-текстологического исследования объясняется, на наш взгляд, тем, что эти возможности до недавнего времени использовались в очень ограниченном объеме.
Как метод текстологии, внутренняя реконструкция базируется на представлении о том, что процесс формирования текста оставляет определенные следы в его структуре, на основании которых течение этого процесса может быть ретроспективно восстановлено. Именно структура текста, понимаемая максимально широко, включая и его языковую организацию, составляет первичный материал внутренней реконструкции. Можно сказать, что структура текста значима для текстолога в той мере, в какой она представляет собой синхроническую проекцию его истории. Важнейшей задачей является поэтому отбор текстологически релевантных фактов, то есть таких элементов структуры текста, которые могут потенциально заключать в себе информацию о его истории.
Источником этой информации выступают разного рода «нерегулярности» в структуре текста, которые можно условно разделить на две категории. Первую образуют структурные аномалии, возникающие при соединении гетерогенных отрезков текста: грамматические несообразноости, содержательные дублировки, композиционные и идеологические противоречия и т. д. Нарушая грамматическую или смысловую связность текста, структурные аномалии представляют собой, по существу, дефекты редактирования, изобличающие факт пропуска или интерполяции. Факты такого рода давно и прочно вошли в практику текстологических исследований [см. Лихачев 1986:199-212].
Этого нельзя сказать о втором источнике внутренней реконструкции, который пока только начинает разрабатываться. Им является языковая и стилистическая вариативность или, иначе говоря, формальная гетерогенность «сложного текста». Неоднородность распределения по тексту тех или иных формальных
15
признаков является важнейшим ключом к восстановлению его истории. Как и текстуальные противоречия и аномалии, проявления формальной гетерогенности фиксируются на разных уровнях: от низших языковых до высших уровней организации текста. Источником текстологической информации может быть и варьирование в тексте омофоничных графем или вариантных флексий, и распределение в нем отдельных лексем и синтагм, и соотношение различных моделей, по которым строится однотипные сообщения или же целые рассказы. В этом смысле лингвистическое (начиная с низших языковых уровней) «картографирование» текста Новгородской 1-й летописи, используемое нами в первой главе диссертации, и «формулярный» анализ, к которому мы прибегаем в четвертой главе, анализируя «Устав о мостех», составляют разные аспекты одной и той же, в широком смысле, методики.
Языковая и, шире, формальная гетерогенность текста обладает, как потенциальный источник сведений о его истории, двумя важными преимуществами: идеологической нейтральностью и разнообразием. Первая освобождает получаемые таким путем текстологические выводы от предвзятости, второе позволяет основывать их не на изолированных фактах, но на согласующихся между собой результатах анализа текста по нескольким или даже многим независимым параметрам. Отдельная структурная аномалия вполне может носить случайный характер: грамматическое несогласование — быть следствием невнимательности писца, а композиционный сбой объясняться литературной неискушенностью создателя текста; но систематические совпадения всегда отражают закономерность. Если в тексте на одном и том же рубеже происходит изменение сразу нескольких языковых показателей — есть все основания предполагать смену автора или источника; если фрагмент, нарушающий композиционную логику, оказывается маркированным и в языковом отношении — такой фрагмент можно уверенно считать вторичной вставкой. Степень надежности получаемых таким образом выводом ничем не уступает, а иногда и превосходит степень надежности заключений сравнительно-текстологического анализа.
Анализ формальной гетерогенности «сложного» текста является одним из главных исследовательских методик, использованных в диссертации: она прилагается к Новгородской 1-й летописи, Повести временных лет, автобиографии Мономаха, «Уставу о мостех», Мстиславовой грамоте. Варьируясь применительно к материалу, этот метод может играть в реконструкции большую или меньшую роль. Однако нигде
16
эта роль не является самодовлеющей. Важнейшие ключи к истории текста может давать язык; но интерпретация этих ключей, их правильное использование возможно лишь в рамках комплексной исследовательской процедуры, в сочетании с другими методами как собственно текстологического, так и более широкого историко-филологического профиля.
Непременным условием адекватной стратификации древнерусского «сложного» текста является уяснение тех общих моделей, по которым может происходить формирование такого текста. Препятствием к реконструкции истории текста нередко оказывается не недостаток объективных данных, но неверное или неточное представление о «конструктивном принципе» текста.
Рассматривая проблему в общем виде, можно говорить о трех главных моделях, трех путях возникновения «сложного» текста. Ими являются: 1) постепенное накопление продолжающих друг друга записей (модель «продолжение»); 2) распространение исходного текста путем редакторской переработки исходной основы (модель «редактура»); 3) составление текста путем объединения нескольких ранее существовавших текстов (модель «компиляция»). Иллюстрациями трех моделей (специально заимствованными из современного обихода) могут служить: 1) дневник, музейная книга отзьюов или корабельный вахтенный журнал; 2) словарь или учебник, выдержавший несколько «исправленных и дополненных» изданий; 3) студенческий реферат, составленный на основе нескольких ему подобных.
Сложный текст, возникающий путем накопления записей, представляет собой наиболее элементарный объект текстологического исследования. Увеличение объема такого текста и усложнение его структуры происходят путем продолжения последовательности текстовых фрагментов, не затрагивающего структуры ранее созданного текста. При этом относительный «возраст» отдельных фрагментов текста однозначно устанавливается по их месту в тексте, поскольку каждая следующая запись автоматически является более поздней, чем предыдущая. Задача реконструкции истории такого текста, если он дошел до нас не в оригинале, а в списке, заключается в его сегментации, установлении границ, разделяющих отдельные группы записей (например, сделанные одним лицом или в один период времени). Впрочем, само существование списков и рукописной традиции с необходимостью не предполагается
17
данной моделью: процесс накопления записей может на протяжении неопределенно долгого времени (ограниченного, в зависимости от жанра, сроками человеческой жизни или продолжительностью существования тех или иных институций) осуществляться на страницах одной и той же (в физическом смысле) книги; история текста является в этом случае историей одной рукописи.
Сложный текст, возникающий путем редактуры, намного более труден для анализа, особенно если его редактирование прошло несколько этапов. Увеличение объема такого текста происходит за счет трансформации его первоначальной структуры, реконструкция которой, помимо сегментации, т. е. деления текста на гетерогенные фрагменты, предполагает его расслоение, т.е. собственно стратификацию. Построенный по данной модели текст может в любой его точке содержать элементы разной хронологической «глубины»: как принадлежащие первоначальному «ядру», так и привнесенные на том или ином этапе редактирования. Степень полноты, с которой на основе сохранившейся версии текста могут быть восстановлены его более ранние состояния, зависит от того, каким было соотношение в процессе редактирования основных редакторских операций: вставки (интерполяции), сокращения и замены. При редактировании в режиме вставки текст включает в себя новые элементы, не утрачивая ничего из своего прежнего состава; если этот режим был единственным, исходный текст, по крайней мере теоретически, может быть восстановлен на основе отредактированного в полном объеме, путем исключения из него фрагментов, трактуемых как интерполяции. Если же редактирование, помимо интерполяций, заключалось также в сокращениях и заменах, полное восстановление исходного текста является в принципе невозможным.
Компиляция как путь формирования сложного текста предполагает объединение готовых текстовых блоков, представляющих собой самостоятельные произведения или части таких произведений. Структура текста, созданного путем компиляции, может по-разному соотноситься со структурой его источников: эти источники могут полностью входить в состав компиляции или же присутствовать в них в виде фрагментов, располагаясь чересполосно с другими использованными источниками. В зависимости от характера компиляции задача реконструкции может ограничиваться вычленением в ее составе частей, восходящих к разным источникам или представляющих собой
|
