ВВЕДЕНИЕ
Время и обстоятельства появления первых образцов афганской письменности по-прежнему остаются предметом дискуссионного характера. Хотя многие ученые Афганистана признают достоверными поэтические тексты, которые содержатся в антологии "Пэта хазана" (рукопись 1885/86 г.) и фрагментах агиографического сочинения "Тазкират ал-авлийа" (?) и которые претендуют на многовековую историю, берущую начало якобы уже во второй половине VIII в. (771 г.), большинство пакистанских и европейских специалистов по афганской филологии выражают обоснованные сомнения в их подлинности [Morgenstierne 1999;Enevoldsen 1977: 10—11; Кушев 1980: 27—28].
Какими бы ни были действительные исторические корни письменности пашто, совершенно бесспорным следует считать тот факт, что ее окончательное становление как самостоятельной национальной литературы относится к первой половине XVII в., является следствием конкретных процессов социально-политического и культурного развития афганских племен и связано с деятельностью вполне определенного круга авторов. Именно в этот период наблюдается резкое увеличение числа паштоязычных произведений, в первую очередь стихотворений малых форм, по сравнению с тем, что сохранилось от нескольких предыдущих десятилетий письменного состояния паштунской словесности. Разумеется, созданные в этот период произведения и их авторы заслуживают самого пристального внимания, поскольку именно они заложили основы художественных форм, поэтического языка, стиля, идейного содержания, правил стихосложения и жанров в письменной литературе пашто.
Научные исследования, в которых бы давалось разностороннее и детальное описание паштунской поэзии первой половины XVII в., мне неизвестны. Обобщающие труды афганских ученых, где довольно бегло характеризируется литература этого времени и перечисляются авторы и их произведения, как правило, представляют собой краткие учебные пособия, производные от биографических словарей [НаЬГЬТ 1941; 1963; Ristm 1942; 1954; Hewadmal 1977; 2000]. Более многочисленные работы афганских филологов — статьи,
очерки, предисловия к изданиям литературных памятников, — затрагивающие творчество какого-либо автора указанного периода или освещающие отдельное литературное явление, редко содержат подробный текстологический анализ, достаточный для того, чтобы выявить отличительные черты поэтического стиля и идейных воззрений данного автора или особенности данного явления на общем фоне развития паштунской письменности. В афганистической литературе на русском языке труды, посвященные раннему этапу классической поэзии пашто, исчисляются единицами, и большая их часть принадлежит узбекскому ученому Л. М. Маннанову [Маннанов 1970i; 1970г; 1981; 1983-84; 1994; Асланов 1955; Кушев 1980: 29—67; Матвеева 1988], а на западноевропейских языках, исключая старые хрестоматийные труды X. Дж. Раверти [Raverty 1860j; 1862], публикации на эту тему, по моим сведениям, вообще отсутствуют.
Зафиксированные в каталогах афганские рукописи свидетельствуют о том, что наиболее существенный вклад в становление письменной литературы на языке пашто внесли поэты-мистики, принадлежавшие к религиозному течению рошанийа и продолжавшие в своем творчестве духовные традиции мусульманского мистицизма. Идейными оппонентами рошанитов выступили ханафитские богословы, обосновавшиеся в Свате, исторической области северо-восточного Паштунистана, и сделавшие пашто языком учебников по мусульманской догме и фикху'. Невольно подражая рошанитским авторам, богословы иногда придавали своим произведениям стихотворный вид для более эффективного воздействия религиозных наставлений на паштунскую аудиторию. Вслед за поэтическими произведениями рошанитов и сватских богословов стали появляться стихотворные опыты на пашто других религиозных деятелей, относящихся как к суфийским, так и богословским кругам, но, к сожалению, рукописи тех сочинений, которые предположительно датируются первой половиной XVII в., пока не введены в научный обиход. Таким образом,
1 Не случайно общелитературный афганский язык ("стандартный пашто"), представленный в произведениях XVI—XVIII вв., был наиболее близок именно диалектам северо-восточной группы (см.: [Mackenzie 1959]).
письменная поэзия на афганском языке изначально развивалась в среде духовных учителей как форма религиозных проповедей.
Светскую и одновременно ярко выраженную национальную направленность афганская поэзия обрела в творчестве Хушхал-хана Хаттака (1613—1689), который заслуженно считается родоначальником национальной литературы пашто. Упоминая в стихах о своих предшественниках и старших современниках, проявивших себя на поприще паштунской литературы, Хушхал-хан называет только имена нескольких рошанитских поэтов, а также имя Ахунда Дарвезы, главы мусульманских теологов Свата и автора первого на пашто трактата по нормативному богословию. Несмотря на насмешливый тон Хушхала по отношению к этим паштоязычным авторам и его чрезмерно критический взгляд на плоды их творчества (что было обусловлено требованиями жанра поэтического самовосхваления), само упоминание их имен говорит о той важной роли, какую они сыграли в истории становления классической паштунской письменности.
Исходя из того, что имеющиеся рукописные материалы и высказывания Хушхал-хана, свидетельствуют о существовании трех основных направлений в паштоязычной литературе первой половины — середины XVII в. (условно — мистическое, богословское и национальное), все аспекты настоящего исследования рассматриваются в рамках именно этих направлений, хотя, конечно, нужно сразу оговорить определенную условность их выделения и несоответствие каждого из них современным понятиям "литературное течение" или "литературная школа".
Изучение афганской классической поэзии XVI—XVIII вв. часто сопряжено с решением серьезных проблем текстологического и кодикологического свойства, поскольку до сих пор не опубликованы полные каталоги и описания афганских рукописей из всех собраний Афганистана и Пакистана, не изданы многие литературные памятники, в том числе относящиеся к начальному периоду истории паштунской письменности, не всегда являются критическими и свободными от ошибок существующие издания, не говоря уже о том, что паштоязычные рукописные тексты не имеют единых орфографических норм, и пока еще не разработаны подлинно научные методы их прочтения. В отдельных случаях сохра-
няются вопросы, связанные с атрибуцией произведений, уточнением состава и объема литературного наследия того или иного автора; некоторые произведения еще нуждаются в установлении их формы и жанровой принадлежности. Соответственно первая задача настоящего исследования заключается в том, чтобы определить круг подлежащих рассмотрению источников, их состав, структуру, форму, общую смысловую направленность, взаимосвязь и место в истории классической поэзии пашто.
Из памятников паштунской поэзии первой половины — середины XVII в. с учетом значимости, полноты и отчасти доступности в качестве главных источников диссертационного исследования были избраны диваны рошанитских поэтов Мирза-хана Ансари, Давлата Лоханая и Васила Рошани, стихотворные фрагменты из богословских трактатов "Махзан ал-ислам", "Нафи ал-муслимин" и "Китаб-и Бабу Джан", дневниковые историко-биографические поэмы Хушхал-хана "Фирак-нама" и "Сват-нама" и некоторые произведения его же дивана, относящиеся к указанному периоду (общий объем текстов — свыше 16000 двустиший). Кроме современных афганских и пакистанских изданий источников в исследовании также использовались рукописи из собрания СПбФ ИВ РАН, в том числе в двух случаях по причине отсутствия изданий ("Нафи ал-муслимин" — В 2446, "Китаб-и Бабу Джан" — С 1907), в одном — из-за неполноты издания ("Махзан ал-ислам" — В 2483). На материале перечисленных источников в диссертационной работе освещаются вопросы о том, с какими целями и в каких формах создавалась паштунская поэзия первой половины — середины XVII в., каким было ее идейное содержание, какие факты, относящиеся к реалиям жизни, сообщали в стихах поэты и какими средствами художественной выразительности они пользовались.
В первой половине XVII в. в афганской письменной поэзии происходил процесс становления системы жанровых форм по образцу классического персидского стихосложения. Изучение этого процесса, естественно, предполагает подробное описание состава жанровых форм в поэтическом собрании каждого автора в отдельности, тем более что хорошо просматривающаяся в ранних паштунских стихах близость собственно поэтических текстов и рифмованной прозы, нередкие ошибки переписчиков в передаче бейтовой структу-
ры строк, расплывчатость границ монорифмических форм, прежде всего газелей и касыд, тенденции к циклизации стихотворений и пр. говорят о неустойчивости норм строфики. Характеристика тематических и стилистических особенностей произведений, относящихся к разным формам, призвана показать, в какой степени эти формы сохраняли у паштун-ских поэтов не только строфические, но и жанровые признаки.
Собственно жанры в поэзии пашто первой половины XVII в. еще не отличались большим разнообразием. Их интенсивное развитие начинается только с середины XVII в. и связано главным образом с именем Хушхал-хана. Однако среди общей массы стихотворных проповедей мистиков и богословов встречается немало заслуживающих внимание примеров изложения тех или иных религиозно-философских тем в рамках классических жанров.
Наиболее существенным форм&чьным отличием письменной афганской поэзии от персидской является ее силлабо-тоническая метрика, продолжающая традиции афганского фольклора и в исторической перспективе восходящая, очевидно, к древнеиранским корням. Некоторые исследуемые источники фиксируют этап постепенного перехода от ритмизованной прозы к строго упорядоченным поэтическим текстам, другие позволяют проследить становление в поэзии пашто довольно стройной системы стихотворных размеров на основе единых правил стихосложения, а также оценить индивидуальные представления авторов о метрике как одном из главных критериев письменной поэзии.
Несмотря на то, что все использованные в данной работе источники в разной мере уже привлекались для научных исследований, ни один из них еще не был подвергнут исчерпывающему источниковедческому анализу, поэтому по-прежнему остаются неизвестными многие содержащиеся в них факты биографического, исторического, этнографического характера, не исключая многие важные детали, которые относятся к идейным взглядам авторов и мировоззрению их окружения. Труды, посвященные классической поэзии пашто, нередко отличаются распространенным в литературоведении подходом, при котором продукты художественного творчества рассматриваются слишком отвлеченно, иногда просто в отрыве от личности авторов, реалий их жизни и времени, условий и целей литературного труда.
8
Причина такого подхода применительно к средневековой литературе мусульманских народов часто кроется в том, что в сторонних источниках об авторах имеется слишком мало сведений или же подобные сведения вообще отсутствуют, и единственным материалом, из которого можно извлечь какие-либо биографические факты, оказываются произведения самих этих авторов. Естественно, когда речь идет об абстрактной мистико-философской лирике, полностью подчиненной канону и представляющей собой только варьирование установленного традицией стандарта, то поиск жизненных реалий среди шаблонных художественных толкований теософских идей зачастую представляет собой невыполнимую задачу. Однако ранняя афганская религиозная поэзия по причине ее проповеднической направленности, недостаточной изощренности (по сравнению с поэзией фарси) и не в последнюю очередь в силу специфики национального менталитета и социальной среды дает возможность обнаружить в ней разнообразные следы реальной действительности и лучше понять личность каждого автора.
Главным объектом подобного источниковедческого анализа в настоящей работе избраны произведения рошанитских поэтов, поскольку именно рошанитская поэзия в количественном и качественном отношении была господствующим направлением в афганской письменной литературе первой половины XVII в. Задачи исследования в этой связи включают, во-первых, выявление историко-биографических сведений, встречающихся в стихотворениях Мирза-хана, Давлата и Васила, в том числе фактов, касающихся рошанитского движения, во-вторых, характеристику социальных воззрений названных авторов, их взглядов на сущность литературного творчества.
Подавляющее большинство паштунских стихов первой половины XVII в. относятся к стандартной мистико-философской лирике, построенной на ограниченном круге идейных основ, изобразительных средств и технической терминологии. Перенесение тем, мотивов и образов персидской суфийской поэзии на почву афганской письменности было заслугой рошанитских поэтов, чьи творческие достижения, учитывавшиеся даже их идеологическими противниками, фактически положили начало всей мистической и религиозно-философской поэзии пашто. Однако до сих пор диваны рошанитских поэтов не изучены в
достаточной степени ни как первые и значительные по объему образцы суфийской поэзии на афганском языке, ни как источники непосредственно но рошанитской мистической доктрине. Поэтому одна из задач настоящей работы заключается в систематическом изложении мистико-философских идей и описании художественных средств их выражения в рошанитской поэзии на примере диванов трех вышеназванных авторов. В сопоставлении со стихами рошанитов предполагается рассмотреть содержание произведений поэтов-богословов, что позволит определить специфику целей и объектов стихотворных проповедей представителей обоих литературных направлений.
Что касается сочинений Хушхал-хана, которые даже при беглом знакомстве с ними подтверждают свое значение ценнейших источников по истории и культуре паштунских племен XVII в., то здесь поток лежащих на поверхности сведений нуждается, с одной стороны, в тщательной систематизации, а с другой, в критическом подходе, учитывающем по возможности все обстоятельства, при которых создавались эти сочинения, и почти всегда проглядывающую тенденциозность автора. Диван Хушхала в настоящей работе подробно не рассматривается, поскольку, во-первых, посвященное ему исследование уже опубликовано [Пелевин 2001], и, во-вторых, он формально является литературным памятником второй половины XVII столетия. В качестве образцов поэтического творчества Хушхала в диссертационной работе анализируются поэмы-лшснавм "Фирак-нама" и "Сват-нама", наполненные любопытными сведениями самого разного содержания и являющие собой резкий контраст религиозной лирике рошанитов и богословов.
Используемая в работе транслитерация сочетает общие принципы передачи букв арабского алфавита латиницей и элементы иранистической транскрипции. Исторически (графически) долгие и устойчивые гласные: а, п, 7, о, е; краткие и неустойчивые: а, и, i, э. Афганские церебральные звуки изображаются с подстрочной чертой: t, d, r, n, |, |; аффрикаты: с, з, c,j. Арабские эмфатические согласные (с учетом произношения в афганском): (, s, z, z, h, s, г, увулярные: х, q, g. Все передаваемые кириллицей афганские, арабские и персидские собственные имена, топонимы, названия сочинений, термины приводятся без диакритических знаков; их латинская транслитерация дана в указателях.
10
ГЛАВА I. Состояние письменного наследия. Литературные направления
1. Рошанитская поэзия
Из рошанитских произведений, созданных непосредственно на территории Паштунистана во второй половине XVI — начале XVII в., т. е. в течение основного периода истории рошанийи, мы имеем в распоряжении полные тексты сочинений только самого Байазида Ансари (1521—1572), основателя движения, и его сподвижника Арзани Хвешкая (ум. после 1601/02). В источниках сохранились имена и фрагменты произведений других рошанитских авторов этого времени, из чего следует, что какая-то часть литературной продукции первого поколения рошанитов с течением времени была утрачена.
Вероятно, рошанитские произведения уничтожались сознательно, поскольку хаиафит-ские богословы Паштунистана объявили мистическое учение Байазида Ансари ересью {bid'at) и не только вели против него идейную полемику, но и способствовали организации вооруженного подавления рошанитской смуты. Ахунд Дарвеза (ум. 1618/19 или 1638/39), глава идейной оппозиции движению Байазида, в своем произведении "Махзан ал-ислам" (ок. 1604 г.) прямо призывал сжигать "сочинения этого отступника" [Ml: 127].
Большинство известных рошанитских авторов и дошедших от них поэтических произведений относятся к литературному кругу, сложившемуся в Индии, в районах к востоку от Агры (совр. Уттар-Прадеш), куда около 1619 г. переселилась часть рошанитской общины во главе с Рашид-ханом (ум. 1648), внуком Байазида Ансари. Признав над собой политическую власть могольских императоров и получив в джагир земли на правом берегу Ганга в районе нынешнего Фаррухабада, Рашид-хан и его окружение сберегли идейные и литературные традиции рошанийи, в то время как их бывшие соратники, оставшиеся в Паштунистане и продолжившие военные действия против империи, не смогли надолго сохранить свою жизнеспособность. Духовным и административным центром рошанитской общины в Индии стал Рашидабад, небольшой город, образовавшийся на месте старого селения в окрестностях Шамсабада [Ra§ad 1975i: X].
11
Диван Мирза-хана
Мирза-хан Ансари — самое известное имя в рошанитской поэзии. Образцы творчества Мирза-хана были представлены уже в двух первых паштунских хрестоматиях, опубликованных в Европе в середине XIX в. сначала Б. А. Дорном, а затем X. Дж. Раверти [Dorn 1847: 354—373; Raverty I86O2: 119—132]2. X. Дж. Раверти включил английские переводы двадцати одного стихотворения Мирза-хана в свою антологию афганской классической поэзии, сопроводив их комментариями и биографическими сведениями об авторе [Raverty 1862: 51—84]. Эти сведения, почерпнугые в основном из устных преданий и поэтому не во всем достоверные, надолго, почти на сто лет, стали основным источником биографии Мирза-хана не только для европейских, но и для афганских ученых. В европейской литературе XIX в. о Мирза-хане также кратко упоминает Дж. Дармстетер в своем энциклопедическом труде по афгановедению [Darmesteter 1888—1890: CLXXXVII]. Мирза Ансари довольно точно определен им как "поэт мистического направления, открывший путь, по которому в течение долгого времени развивалась вся афганская религиозная поэзия".
Новый шаг в изучении Мирза-хана и его творчества был сделан X. Халилом, издавшем в 1959 г. диван поэта с исследованием в предисловии [MIrza 1959]. Опираясь на письменные источники и стихотворения Мирза-хана, X. Халил изложил подлинные факты, относящиеся к биографии поэта, а также кратко коснулся его религиозно-философских взглядов и тематических особенностей его стихотворений [ХаШ 1959]. В 1970 г. поэзия Мирза-хана наряду с произведениями Байазида Ансари стала объектом диссертационного исследования А. М. Маннанова [Маннанов 1970i; 1970г]. Среди других работ середины — второй половины XX в., где упоминается Мирза-хан и его диван, — каталоги и описания паштунских рукописей [Mackenzie 1965i: 60—61; Кушев 1976: 25—27; Hewadmal I984i: 256—258], биографические словари и очерки по истории литературы иашто [Siraj ad-din 1987: 15—16; НаЫЫ 1941: 80—81; Ristln 1954: 36—37; Hewadmal 1977: 502—503; Hewadmal 2000: 99—101], а также иные исследования, затрагивающие разные аспекты
2 До выхода в свет хрестоматии Б. А. Дорн осуществил издание ряда стихотворений Мирза-хана в качестве дополнения к грамматическому очерку языка пашто [Dorn 1845: 622—643].
12
рошанитского движения и историю афганской письменности [Benawa 1952: 443; Сагое 1958: 229—230; Rafi" 1976: 188—189; Baxtanay 1976: 97—98; Кушев 1980: 36—37; Andreyev 1997].
Свидетельством особой популярности и значимости Мирза-хана Ансари в письменной литературе пашто является большое количество сохранившихся рукописей его дивана. Судя по каталогам и другим источникам, оно составляет 19 экземпляров, превышая число рукописей произведений других рошанитских поэтов вместе взятых. Семь рукописей дивана хранятся в библиотеках Великобритании (Британский Музей и библиотека India Office) [Mackenzie 1965i: 60—65], пять — в Кабуле (по данным на 1975 г.) [Dost 1975: IV— VI] 3, четыре — в рукописных хранилищах Индии (Хайдарабад, Калькутта, Алигарх, Рам-пур) [Hewadmal 1984i: 95—100], две — в Санкт-Петербурге [Кушев 1976: 25—29], одна — в Пешаваре [ХаШ 1959: III—IV].
Среди датированных рукописей две относятся к XVII в.: самая старая была переписана в 1083 г. х. [1672/73 г.] (библиотека Академии Пашто Толэна, Кабул), другая — в 1101 г. х. [1689/90] (Британский Музей). Многие рукописи относятся к XVIII в.; фиксированные даты— 1734, 1744, 1767, 1771 гг. Диван Мирза-хана представлен как самостоятельными списками, так и сборниками, причем не всегда включающими произведения одних рошанитских авторов. Например, подобный конволют, хранящийся в библиотеке Института востоковедения Санкт-Петербурга (С 1901), кроме дивана Мирза-хана содержит также диван Абд ар-Рахмана Моманда (1653—1711) и перевод Бабу Джана "Сирийской молитвы".
Как видно, диван Мирза-хана имел большое хождение в паштоязычной среде спустя много десятилетий после того, как рошанитское движение пришло в упадок. Широкое распространение рукописей дивана, естественно, способствовало тому, что в паштунской литературной традиции утвердилось мнение о Мирза-хане как наиболее значительном по-
3 Из пяти кабульских рукописей две (№№ 7, 8 по Досту) были зафиксированы в каталоге 'Рукописи Афганистана" 1964 г. [Beaurecueil 1964: 268].
13
эте рошанитского направления. При этом вопрос о причинах особой популярности поэзии Мирза-хана пока не получил окончательного ответа.
Суммируя взгляды афганских ученых, 3. Хевадмал отмечает, что произведения Мирза-хана сыграли роль своеобразного соединительного звена между паштунской поэзией и классической суфийской литературой. По его словам, главная заслуга Мирза-хана заключалась в том, что он ввел в поэзию пашто основополагающие понятия и термины исламского мистицизма [Hewadmal 2000: 100]. Однако Мирза-хан принадлежал ко второму поколению рошанитских поэтов, и его дивану предшествовали мистические стихи других авторов, в частности диван Арзани Хвешкая, где уже присутствует тематика и терминология традиционной суфийской поэзии. О конкретном вкладе Мирза-хана в развитие языка мистической лирики на пашто можно будет сказать только после обстоятельного изучения дивана Арзани.
На мой взгляд, одной из главных причин большей известности и более высокого положения Мирза-хана среди прочих рошанитских авторов является его прямое родство с Байазидом Ансари. Мирза-хан — внук Байазида и фактически единственный крупный поэт из рода рошанитских вождей. Подчеркнутый пиетет к Мирза-хану именно как потомку Светлого Учителя выражают в своих стихотворениях его младшие современники и ученики Давлат и Мухлис, творчество которых, по моему мнению, на самом деле более разнообразно и интересно, нежели поэзия их духовного ментора.
Если статус Мирза-хана в рошанитской поэзии был предопределен его происхождением, то для упрочения его авторитета во всей паштунской литературе потребовалось создание легенды о том, что к концу жизни он якобы отрекся от рошанитских, то есть еретических с точки зрения нормативного богословия, взглядов. Эта легенда как достоверный факт впервые изложена у X. Дж. Раверти [Raverty 1862: 55]. Вероятно, именно поэтому диван Мирза-хана переписывался намного чаще и получил значительно большее распространение среди образованных паштунов XVII—XIX вв., чем произведения других роша-нитов.
14
К настоящему времени диван Мирза-хана издавался три раза. Первое литографское издание было осуществлено в Лахоре в 1334 г. х. [1915/16 г.] кандагарскими книготорговцами Муллой Джан-Мухаммадом и Муллой Бисмиллахом [Dost 1975: IV]. В 1959 г. X. Халил подготовил второе издание, воспроизводящее текст неполной рукописи 1734 г. [Mlrza 1959]. Последнее издание Доста, вышедшее в 1975 г., можно считать приближенным к научному критическому; оно основывается на пяти рукописных источниках, двух предыдущих изданиях и хрестоматии Б. Дорна [МА].
Издание Доста, повторяя структуру одной из поздних рукописей дивана, имеет рубрикацию стихотворений по жанрам и жанровым формам: 1) стихотворная азбука алиф-нама (31 газель), 2) касыды (14), 3) газели (207), 4) поэма "Свеча и Мотылек" (6 газелей), 5) мухаммас. Подобную же структуру имеет одна из петербургских рукописей (С 1901), относящаяся по внешним признакам к первой половине XVIII в. Среди доступных мне источников издание Доста является самым полным по составу и объему собранием поэтического наследия Мирза-хана Ансари. Число бейтов в нем составляет около 3485.
Из стихотворений, содержащихся в двух петербургских рукописях дивана Мирза-хана (С 1901 и В 2451), в издании Доста отсутствует только одна 5-бейтовая газель — dd hijran h der astuha / zrp-me dak-d3y h anduha ("От большого горя разлуки / Мое сердце наполнено печалью"), — имеющаяся в рукописи С 1901 (л. 1886). Замечу, что эта газель помещена среди стихотворений с исходом на h, поскольку все рифмующиеся слова в ней ошибочно написаны с конечной буквой h ("ха-йи хутти") вместо h ("ха-йи хавваз"). Кроме того, рукопись С 1901 дает полный и законченный вариант 9-бейтовой газели (л. Л 83а—1836), которая в издании имеет ущербный вид: здесь только шесть бейтов с явными пропусками слов и нарушением размера [МА: 241]. В рукописи В 2451 эта газель опущена. В целом же и рукописи, и издание обнаруживают незначительные расхождения, касающиеся, как правило, количества бейтов в стихотворениях. Другие встречающиеся разночтения, как мне кажется, в большинстве случаев вызваны ошибками переписчиков в понимании и графической передаче стихотворного текста.
15
В имеющееся описание петербургских рукописей дивана Мирза-хана [Кушев 1976: 25—29] следует внести следующие дополнения и уточнения. Разделы касыд и газелей в рукописи С 1901 (первая половина XVIII в.) содержат соответственно 14 и 193 стихотворения. Одно стихотворение повторяется и в разделе касыд, и в разделе газелей (л. 1696— 170а, 1966—197а). В издании Доста оно отнесено к газелям [МЛ: 130—132]. Вероятно, переписчик рукописи по ошибке вставил его в раздел касыд. На это указывает тот факт, что одна касыда, место которой в соответствующем разделе, видимо, занимает это стихотворение, дописана в конце раздела газелей (л. 260а—261а). В одной газели (л. 2316) соединены бейты (6 + 3) двух разных стихотворений (ср.: [МА: 82, 182]). Более чем в десяти случаях один из бейтов стихотворения (в одной газели два бейта) следует после заключительного бейта макта, причем он пишется, как обычный бейт, в одну строку, но красной тушью, как макта (л. 178а, 180а, 1806, 1816, 182а, 1846 и т.д.). В двух газелях в исходе рифмующихся слов проставлены неправильные огласовки: е ("кесра") вместо а ("фатха") (л. 238а—239а). В одном стихотворении не понят стихотворный размер, вследствие чего редиф ay gawsa приписан в конце каждого полустишия (лшсра) (л. 185а—186а). В одной газели неправильно выписаны формы рифмующихся слов: lidol-ye вместо Udole (л. 2556— 256а).
Рукопись В 2451 (1767 г.) не имеет рубрикации и включает 205 касыд и газелей, му-хаммас, поэму "Свеча и Мотылек" и азбуку. Учитывая то, как распределены по разделам стихотворения в рукописи С 1901 и издании, можно заключить, что в данном списке 14 касыд и 191 газель. Одна большая касьща (ИЗ бейтов) разделена на два самостоятельных произведения (л. 576"—61 б)4. Стихотворения следуют в алфавитном порядке; кроме трех случаев касыды предшествуют газелям, с которыми имеют одинаковый исход. Отклонения от алфавитного порядка наблюдаются там, где рифмующиеся слова заканчиваются на буквы для церебральных афганских звуков t, r, z, что подтверждает отсутствие в XVIII в.
4 Переписчик ошибочно принял 81-й бейт этой касыды за макта, поскольку в нем упбминает-ся имя автора: "Познавшие бывают пяти видов, о которых расскажет Мирза" (л. 606). В последующих бейтах поэт описывает эти пять типов познавших ('arifari), что исключает возможность видеть здесь два разных произведения.
16
устоявшихся графических норм пашто. Как и в рукописи С 1901, рифмующиеся слова одной газели неверно огласованы "кесрой" (л. 386—396). В поэме "Свеча и Мотылек" первая газель занимает место третьей.
Имеющиеся между обеими рукописями структурные расхождения указывают на то, что их протографы восходили к разным источникам. Из общего числа газелей — 193 и 191 — совпадают 185 стихотворений. Во многих несовпадающих газелях обращают на себя внимание заметные метрические сбои. Возможно, эти стихотворения относились к числу незаконченных или неотредактированных автором и поэтому имели неустойчивое положение в корпусе дивана.
Диван Давлата
До недавнего времени Давлат Лоханай (или Лаванай) относился к числу малоизученных паштунских поэтов, хотя в истории афганской письменности раннего периода он занимает видное место, являясь одним из крупных представителей рошанитского направления. В научной литературе имя Давлата впервые упоминается, вероятно, в грамматике афганского языка X. Раверти [Raverty I86O1: 31]. Одна из первых публикаций, где содержались краткие сведения о поэте и образцы его стихов, принадлежала К. Хадиму [Xadim: 47—55, 123—170]. На стихотворения Давлата неоднократно ссылался А. Хабиби при изложении религиозно-философских взглядов основателя рошанитского учения Байазида Ансари [НаЫЫ 1963: 259—367]. Полноценное изучение поэтического творчества Давлата Лоханая фактически стало возможным только после опубликования его дивана в 1975 г. в Кабуле [DL]. Предисловие к этому изданию, написанное А. Рашадом, было первым шагом в исследовании поэзии Давлата. Позднее комплексный анализ дивана поэта был осуществлен в диссертационной работе А. Г. Матвеевой [Матвеева 1988]. Краткие сообщения о Давлате встречаются и во многих других трудах, так или иначе затрагивающих историю раннего периода классической литературы пашто: [Siraj ad-din 1987: 17—18; Ristln 1954: 37; Raft' 1976: 190; Baxtanay 1976: 98; Hewadmal 1977: 179—180; Кушев 1980: 34—35; Маннанов 1983-84: 83—84; Hewadmal 2000: 104—105 и др.].
17

Получить работу